Общественность требует расследования!

Со вчерашнего дня недобрые слухи беспокоят жителей Черезболотинска. В торговых лавках и у колодца, на прогулке и в гостях шепчутся горожане об очередном случае утопления в Длинном озере. Вновь, как и в прошлом году, найдена оставленная на берегу мужская одежда и обувь. В течение всего дня полиция прочесывала озеро, но никаких примечательных находок сделано не было. Осмотр берега также не дал ничего нового. Все мы, впрочем, наслышаны о коварном нраве озера с его илистым неровным дном. Не один человек сгинул уже в этих водах.

Но стоит ли грешить на водяного или русалок? Череда подозрительных открытий не может не навести на мысль о том, что исчезновение человека на озере не случайно и может иметь связь с другим произошедшим недавно в городе трагическим случаем. Впрочем, обо всем по порядку.

27 августа сего года на дворе своего дома был найден мертвым мещанин П. П. Карпухин, о чем мы подробно писали ранее. Полиция установила смерть от несчастного случая в результате падения с большой высоты. Действительно, Карпухин был заядлым голубеводом, и положение его тела указывало на то, что он мог сорваться со своей голубятни. Были извещены ближайшие родственники погибшего, и вот в наш город прибыла его сестра, в замужестве Кузякина А. М., по совету супруга своего пожелавшая выставить дом покойного брата на продажу, о чем мы также уведомляли уже в наших выпусках. Убитая горем, Кузякина едва знала, как поступить с нежданным движимым наследством: мебелью, птицами, книгами. Ваш покорный слуга не мог остаться в стороне и вызвался помочь несчастной женщине».

«Вот ведь проныра! – покачал головой Иван Никитич, ощущая уже смутное беспокойство. – Помочь он хотел, как же! Разнюхать намеревался побольше, раскопать что-нибудь скандальозное надеялся!»

«Особенно волновалась она о том, не оставил ли брат долгов. Честная женщина намеревалась непременно вернуть их, буде таковые обнаружатся. Она не раз повторила мне, что о ее покойном брате в городе должна остаться добрая память. Никаких долговых расписок отыскать в бумагах Карпухина мне не удалось, но я обнаружил весьма странные черновые записки. Они были в ящике его письменного стола, очевидно, покойный занимался ими незадолго до своей кончины».

«Не мог покойный ничем заниматься, потому что покойным он стал после смерти, а не «незадолго до своей кончины», – придрался Иван Никитич к неверно выбранному слову.

«Сложив несколько этих листков, в которых исправлений было больше, чем невымаранных слов, я смог прочитать, что Карпухин писал письмо, адресованное одной состоятельной жительнице нашего города, имени которой из уважения к ее семье я не стану покамест раскрывать. Назовем ее госпожой Д. В письме Карпухин сообщает, что знает о неких предосудительных поступках, совершенных означенной дамой совместно с неким художником. В новом свете теперь предстают перед нами события последних дней. Что связывает г-жу Д. с местным художником Виртаненом? Весьма подозрительным кажется то обстоятельство, что двор Виртанена соседствует с землей Карпухина. Но о нем ли речь в разоблачительных письмах? Как нам стало известно, в нашем городе этим летом гостил еще и некий французский художник г-н Фернан Девинье (подробнее см. в статье Купри И. Н., стр.2)».

Иван Никитич передернулся, как будто ступил в грязную лужу, но продолжил чтение:

«Один из полицейских, разыскивавших утопленника на озере, показал, что хозяева усадьбы, стоящей на берегу, заявили, будто найденная одежда могла принадлежать их гостю, художнику. Самого этого господина в последние дни никто не видел, если он и уехал, как уверяют сейчас в полиции, то отчего-то не пожелал попрощаться с гостеприимными хозяевами.

Не правда ли, тревожная складывается картина? П. П. Карпухин пишет разоблачительное письмо и вскоре неловко поскользнувшись падает с голубятни. А вслед за ним и один из возможных героев скандального письма исчезает, выпрыгнув из своей одежды на берегу озера. Желая получить комментарий, ваш покорный слуга отправился на поиски г-жи Д. Вообразите мое удивление, когда я услышал пересуды о том, что она спешно отбыла из города.

Спешу довести собранные мною тревожные вести до общественности нашего города. Халатность и равнодушие полиции не для кого не являются секретом. Пристав В. Н. Шмыг не пожелал вести расследование гибели П. П. Карпухина, приписав все несчастному случаю, так же нераскрытым останется и исчезновение г-на Девинье. Нам представляется, что злой умысел в этих двух трагических происшествиях налицо. Кто может поручиться, что злоумышленник, причастный к этим двум загадочным смертям, не рыщет сейчас по городу в поисках новой жертвы? В который уже раз мы видим, что расследование, обнаружив, что замешаны члены богатой или знатной семьи, отступает и замалчивает подозрительные обстоятельства. Общественность требует провести тщательное расследование!»

Иван Никитич сложил газету и в сердцах хлопнул ею по столу. А ведь ему приходило в голову, что дома у Карпухина могли остаться какие-то записи. Эх, надо было не пускать дело на самотек и поискать самому! И вот еще что! Тот обрывок записки, найденный в руке покойного Карпухина, который был похищен потом из кабинета Льва Аркадьевича! Уж не Ивлин ли выкрал его, если он питал такой интерес к записям Петра Порфирьевича? И откуда этот интерес? Может, голубятник уже не раз рассказывал журналисту о том, что видел со своего насеста? Все эти вопросы довольно быстро промелькнули в голове у Ивана Никитича и были сметены волной раздражения и обиды на Петра Анисимовича Сладкова. Ивлинскую скандальную статью газетчик поместил на первую полосу и дал в ней сноску на материал, собранный Купрей так, как будто Иван Никитич был у Ивлина на побегушках. Как унизительно! Газетчик втягивал его в этот скандал, делал соучастником домыслов и неоправданных обвинений в адрес пристава, и художника Виртанена, и семьи Добытковых, пусть даже в прямую и не названной.

«Надо ехать!» понял Иван Никитич и начал спешно собираться.

Он оделся с особенной тщательностью и двинулся в сторону вокзала, надеясь найти извозчика. Ему повезло скоро встретить простенького «ваньку», он уселся и начал составлять в голове оправдательную речь для самого себя. Ехать он собирался не к Сладкову, а к Добытковым. Про газетчика он решил, что более не станет иметь с ним дела.

Извозчик Ивану Никитичу попался дешевый, с худой деревенской лошадкой. Ехали небыстро, тряско, но Купря не поторапливал своего возницу. Он погрузился в невеселые мысли о человеческих судьбах и о том, как безжалостно порой пересуды обывателей изображают сложные перипетии чужих жизней. От этих размышлений его оторвал пешеход, которого он нагнал, миновав уже последние черезболотинские домишки.

– Доброе утро, Иван Никитич!

Писатель встрепенулся и увидел шагающего рядом Виртанена.

– А я так задумался, что вас и не заметил! – честно признался Купря, дернув извозчика за пояс, чтобы тот остановился. – Прошу простить. Уж не в усадьбу ли к Добытковым вы держите путь?

– Вы угадали, – спокойно отвечал художник и показал Ивану Никитичу свернутую трубкой утреннюю газету, которую держал в руке. – Хочу засвидетельствовать свою непричастность к бредням, опубликованным нынче нашим щелкопером.

– Вы не поверите, но и я с тем же еду к ним! – воскликнул Иван Никитич и, подвинувшись на сиденье, пригласил:

– Не откажитесь составить компанию! Так мы быстрее доберемся до места.

Художник с сомнением посмотрел на худую лошаденку, но не стал отказываться. Как только он сел, Иван Никитич рассказал:

– А ведь Катерина Власьевна нашлась! Ой, я ведь не должен был вам говорить, что она потерялась несколько дней тому назад. Вы уж не выдавайте меня. Да, вообразите, еще в конце августа она уехала в неизвестном направлении, попрощавшись с семьей одним только письмом, чем немалый переполох вызвала. Но ничего, теперь-то все разъяснится. Меня окликнул на Покровской Борис Савельевич и рассказал, что его матушка сейчас вместе со старшим сыном направляется домой из Риги.

– Вот как? Так она ездила в Ригу? – удивился художник. – А мы-то с Зиной не понимали, почему Катерина Власьевна несколько дней назад не пришла на чай, как было у нас условлено. Я уже, впрочем, рассказывал вам, как Зиночка расстроилась тогда. Но тут ведь и мы нашли письмо от Катерины Власьевны. Оно датировано еще двадцать седьмым августа, но мы только вчера и то случайно заметили его. Признаться, у нас дома не в обычае регулярно читать местный «Листок», важных событий-то в городишке, считай, что не случается. Я заглядываю в газету только если есть минута свободного времени. Наша горничная всякий раз приносит и кладет ее на столик у двери. Сегодня вот только сразу вручила мне свежий выпуск, заметив на первой полосе упоминание моей фамилии.

– Письмо Катерины Власьевны затерялось среди не просмотренных газет? – догадался Иван Никитич.

– Да. А вот когда мы давеча с вами вернулись из лесу, я взял несколько «Листков», чтобы разложить на них грибы. И тут нашел письмо.

– И что же она вам сообщила?

– Письмо показалось нам странным, – признался Тойво. – Я еще и поэтому решил навестить Добытковых. Надеялся, они разъяснят мне, куда и почему так поспешно уехала Катерина Власьевна.

– Я не должен был вам этого говорить, поэтому молчал. Но теперь, думаю, уже можно обсуждать эту историю, раз Добыткова возвращается цела и невредима, – поделился Иван Никитич. – Ее прощальное письмо, которое она адресовала семье, вызвало среди ее близких самые разные домыслы. Они до сих пор в неведении и недоумении.

Тем временем докатили, наконец, до усадьбы. Горничная, отворившая дверь, сказала, что Марье Архиповне не здоровится, и она не принимает. Татьяна и Борис отправились в мастерского господина Девинье.

– Я знаю, где это, мы пройдем сами, – решил Иван Никитич и повел Виртанена короткой дорогой – так, как давеча провели его через парк хозяева усадьбы. Мастерская стояла с открытой дверью, изнутри доносились голоса.

«А, может, это Девинье нашелся?» – понадеялся Иван Никитич. Но в павильоне были только трое знакомых ему обитателей усадьбы: Татьяна, Борис и управляющий.

– Вы, должно быть, по поводу утренней статьи? – догадался Борис Савельевич, сразу переходя к делу после приветствий. – Возмутительная клевета!

– А ведь мы чуть сами не опубликовали в газете объявление о поисках матушки! – покачала головой Татьяна Савельевна.

– Я, пожалуй, должен вернуть вам ее фотографическую карточку, – Купря вынул из внутреннего кармана пиджака портрет Катерины Власьевны и передал его Осипу. – Я поспешил к вам с заверениями в том, что никакого отношения к домыслам господина Ивлина не имею, хоть он и ссылается на мою статью о Фернане Девинье. Я понятия не имел, что господин Сладков таким образом использует собранные мной сведения о вашем госте!

– Я тоже изрядно удивлен тем, что Ивлин приплетает меня к этому делу, – сказал Виртанен. – Статья написана без всякой логики, как будто только с целью бросить тень на известных в городе людей. Со своей стороны, хочу засвидетельствовать, что никаких тайных договоренностей с Катериной Власьевной я не имел. А давеча я прочел затерявшееся письмо от нее и узнал, что она в отъезде. Письмо оставило меня в некотором недоумении, так что я решил зайти к вам.

– Господа, мы видели эту статью, – кивнул Борис Савельевич. – Она и нам показалась какой-то путанной. Этот Ивлин, толком не разобравшись, задел, кажется всех, в особенности же полицейского пристава.

– Но мы рады, что вы здесь, – проговорила Татьяна Савельевна. – Прочитав статью, мы решили с Борей прогуляться и проверить, не появился ли Девинье. Что до погибшего голубятника, так мы едва знали его. Он приходил как-то показывать своих птиц и предлагал купить, да мы отказались. У нас нет голубятни в усадьбе. Но вот то, что в статье сказано о французском художнике – это прямо касается нас. Ах, поскорее бы он объявился! Это сразу бы положило конец всем слухам.

Тем временем Тойво с живым интересом осматривал расставленные вдоль стен живописные полотна.

– Что вы скажете, дорогой господин Виртанен? Как вы находите эти работы? – спросила Татьяна, следуя за ним от одной картины к другой.

– Я вижу их впервые, – задумчиво проговорил художник. – Хотя это направление в живописи мне знакомо.

– Там есть еще рисунки на столе, – подсказал Борис. – И даже копия портрета, который вы писали с нашей Танечки.

– Вот как? Любопытно! – удивился Виртанен, прошел к столу и стал перебирать лежавшие там листы. Лицо его делалось все более задумчивым, он молчал. Татьяна и Борис, зная, по всей видимости, что художник неразговорчив, быстро отчаялись дождаться его мнения по поводу таланта Девинье и вернулись к обсуждению статьи Ивлина. Но Иван Никитич исподволь продолжал наблюдать за Виртаненым. Ему казалось, что художник все еще желает высказаться, но что-то как будто мешает ему. Тойво нашел копию портрета, о которой шла речь, взял лист, поднял к свету и принялся изучать рисунок с особенным вниманием.

– Как вы находите эту копию? Вы не знали о том, что Девинье ее сделал? – спросил Иван Никитич, стараясь разгадать мысли художника.

– Я не знал, – покачал головой тот. – Это весьма любопытно. Взгляните, вот здесь как показана рука. Видите?

Иван Никитич присмотрелся и нашел, что рука нарисована недостаточно тщательно. Впрочем, надо было принять во внимание, что портрет был написан масляными красками, а копия выполнена в карандаше. Тойво мельком взглянул на Ивана Никитича и тут же сам ответил на свой вопрос:

– Впрочем, откуда вам знать. Простите. Да, копия недурна. Только вот…

– Только вот что? – не понял Иван Никитич. Тойво нахмурился, снова покачал головой, стал брать со стола листок за листком и со всем вниманием рассматривать их. Наконец, его лицо прояснилась, он вдруг улыбнулся.

– Скажите, Тойво, вам как будто что-то открылось, – тихо, чтобы не услышали брат и сестра Добытковы, спросил Иван Никитич. Виртанен тоже оглянулся на них, снова улыбнулся и покачал головой.

– Это весьма любопытно.

– Что именно?

Виртанен оставил вопрос без ответа, вернул рисунки на стол, затем с интересом изучил лежавшие там инструменты и материалы художника: его кисти, краски, еще какие-то скребки и флаконы с жидкостями, о назначении которых Иван Никитич имел весьма смутное представление. Затем Виртанен еще раз осмотрел живописные работы, и на этот раз удовлетворенно кивнул:

– Да, это хорошо. Весьма и весьма недурно!

Лицо его светилось искренним удовольствием.

«Стало быть, он не ревнив и не завистлив, – решил про себя Иван Никитич, ощущая теплую волну облегчения. Ему не хотелось думать плохо о Виртанене. – А ведь я в какой-то момент обдумывал, не мог ли Тойво утопить француза. Вот ведь ерунда какая! И как приятно видеть, когда успехи товарища по ремеслу бывают встречены таким вниманием и отмечены по заслугам. Правда было что-то странное…»

Додумать эту мысль Иван Никитич не успел, потому что настало время новых заверений в непричастности к Ивлинскому поклепу. Разговор получался нервный, впрочем, брат и сестра Добытковы не были склонны подозревать или обвинять ни Купрю, ни Виртанена. Решено было не предпринимать покамест никаких решительных действий и дожидаться возвращения Катерины Власьевны, которая, по всем подсчетам, должна была прибыть уже назавтра. Приняв решение, все немного успокоились.

Татьяна Савельевна пригласила гостей выпить чаю в усадьбе. Пошли обратно через парк, и когда уже можно было различить выходящую на озеро веранду, среди древесных стволов замелькала полицейская форма.

– Что это, господа? Зачем тут снова полиция? – спросила Татьяна. В ее голосе слышалось лишь недовольство потревоженного в своем доме человека – ни страха, ни даже, пожалуй, интереса.

– Ума не приложу! – безмятежно ответил Борис. – Может, наконец, Фернан Девинье отыскался?

«Они вовсе не волнуются, – отметил Иван Никитич. – Похоже, эти Добытковы ни в чем не были замешаны, а стали только жертвами обстоятельств. Но для чего, правда, здесь полицейский?»

Городовой, козырнув, передал приказ:

– Господину Тойво Виртанену велено проследовать в участок для дачи показаний.

Татьяна Савельевна тотчас принялась утешать художника, заверяя, что это какая-то ошибка и во всем виновата, без сомнения, клеветническая статья в утренней газете. Борис Савельевич громко возмутился, обещав прислать в участок своего поверенного и подать жалобу на «Черезболотинский листок». Осип Петрович молчал. Иван Никитич пожал Тойво руку и пожелал не терять самообладания, потому как скоро все разрешится. Сам же Виртанен сохранил на лице невозмутимое выражение, поблагодарил всех и попрощался так, словно отбывал вслед за городовым по собственной воле.

Иван Никитич, неожиданно для себя, потерял всякий интерес к чаепитию, извинился перед хозяевами усадьбы, отказавшись даже и от коляски, и отправился пешком обратно в город.