Тем не менее я расстроена из-за того, что не иду на ужин вместе с остальными. Это чувство общности, единения — нечто особенное, подобного чему я не испытывала никогда в жизни. То есть я, конечно, была частью своей семьи, но семьи лишь только из нас двоих, а ощущать свою принадлежность к большой группе людей — это нечто совсем иное. Может быть, сказалось и то, что мы часто переезжали с места на место, и мне не хватало времени, чтобы привыкнуть, по-настоящему узнать других людей, почувствовать себя своей среди них.

Какая-то женщина приносит нам обед и застилает для меня постель в другой комнате — кто-то из не-членов общины. Я говорю «спасибо», и она просто улыбается. Я помогаю ей накрыть для нас стол, а потом встаю у нее на пути в дверях.

— Привет, — говорю я.

Она вскидывает глаза на меня, потом снова опускает.

— Она не будет с тобой разговаривать, — поясняет Лара.

— Почему?

— Ты же в общине.

— И что? Никто же сейчас не услышит.

— Она не понимает, как обстоит дело, — говорит обо мне Лара, и женщина качает головой.

— А с тобой она будет разговаривать? — спрашиваю я.

— Возможно, но только чтобы ты не слышала.

Женщина наклоняется вперед и шепчет что-то на ухо Ларе.

— Ей надо идти, — говорит Лара. — У нее дети одни. Она нервничает из-за новых людей.

Лара быстро поворачивается, берет хлеба и фруктов, из тех, что принесли нам на обед, и вручает женщине. Та неуверенно смотрит на меня.

— Она не расскажет, — заверяет ее Лара.

Женщина берет угощенье и быстро, чуть ли не бегом, уходит.

— Лара, ты должна объяснить мне. Как обстоит дело?

— Ну, смотри. Септа говорила, что некоторые из этих людей, у кого иммунитет, могут жить здесь и помогать в поле, по дому и все такое, но им не разрешается разговаривать с членами общины. Если они нарушат запрет, их прогонят. И еды тут для них недостаточно, но в других местах еще хуже, поэтому они хотят остаться.

— Но почему, бога ради, им нельзя разговаривать?

— Не знаю.

— Но с тобой они разговаривают?

— Иногда. Я и не в общине, и не с ними — я нигде. Только вы — Ксандер, Септа и ты — разговариваете со мной, а больше никто в общине. — Она говорит об этом как о само собой разумеющемся, но понимает, насколько изолирована. — Эту женщину я знаю, ее зовут Анна. Она немножко рассказывала мне про своих детей. У нее их четверо.

— Поэтому ты такая худая — отдаешь свою еду?

— Мне вполне хватает. Я не слишком голодна.

Я вскидываю бровь. Она говорит неправду. Милая девочка с добрым сердцем.

Теперь она встревожена.

— Ты ведь не расскажешь, нет? Септа говорит, нельзя, чтобы еда пропадала зря.

— Какая чепуха! Если они съедят ее, то как же она пропадет?

— Септа говорит, незачем растрачивать пищу на тех, кто не питает свой разум.

Мне становится не по себе. Что это за место такое? Это изумительное чувство единения друг с другом, и с землей, и со всем живым вокруг нас, но не с другими реальными людьми, которые не питают свой разум? Что бы это ни значило.

С людьми, которые голодают. Которым некуда идти из-за эпидемии. С людьми, которые выполняют для нас лакейскую работу, но которым не позволено разговаривать, иначе их отправят умирать с голоду.

Скоро собрание, и я уже совсем не уверена, что хочу пойти. Как скрыть то, о чем я только что думала?

— Ты чем-то расстроена? — спрашивает Лара.

— Есть немного, — отвечаю я. — Но зато есть кое-что, что меня радует, — это ты.

Счастливая улыбка озаряет ее лицо.