Три города прошли через мою жизнь. Первый из них – Ленинград.
Без труда и усилий далась Ленинграду осанка столицы. Вода и камень определили его горизонтальную, помпезную стилистику. Благородство здесь так же обычно, как нездоровый цвет лица, долги и вечная самоирония.
Ленинград обладает мучительным комплексом духовного центра, несколько уязвленного в своих административных правах. Сочетание неполноценности и превосходства делает его весьма язвительным господином.
Такие города имеются в любой приличной стране. (В Италии – Милан, во Франции – Лион. В Соединенных Штатах – Бостон.)
Ленинград называют столицей русской провинции. Я думаю, это наименее советский город России…
Невский проспект. 1965–1966
Фото Всеволода Тарасевича Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Стоит ли говорить, что я вас не забыл и постоянно думаю о Ленинграде. Хотите, перечислю вывески от «Баррикады» до «Титана»? Хотите, выведу проходными дворами от Разъезжей к Марата? 〈…〉
Зовут меня все так же. Национальность – ленинградец. По отчеству – с Невы.
Невский проспект поздним вечером. Октябрь 1966 г.
Фото Всеволода Тарасевича Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Вид на Петропавловскую крепость. 1953
Фото Ильи Наровлянского
Я начал писать рассказы в шестидесятом году. В самый разгар хрущевской оттепели. Многие люди печатались тогда в советских журналах. Издавали прогрессивные книжки. Это было модно.
Я мечтал опубликоваться в журнале «Юность». Или в «Новом мире». Или, на худой конец, – в «Авроре». Короче, я мечтал опубликоваться где угодно.
Я завалил редакции своими произведениями. И получил не менее ста отказов.
Это было странно.
Я не был мятежным автором. Не интересовался политикой. Не допускал в своих писаниях чрезмерного эротизма. Не затрагивал еврейской проблемы. 〈…〉
Я не был антисоветским писателем, и все же меня не публиковали. Я все думал – почему? И наконец понял.
Того, о чем я пишу, не существует. То есть в жизни оно, конечно, имеется. А в литературе не существует. Власти притворяются, что этой жизни нет.
У одних сохранилось в памяти ощущение нарастающего праздника и своего рода «культурной революции», другие восприняли оттепель как эпоху манипулирования на грани дозволенной правды и в рамках не столько смягчившейся, сколько растерявшейся и одряхлевшей цензуры.
У подземного перехода на Невском проспекте. 1965–1967
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Участники первомайской демонстрации на Дворцовой площади. 1960-е
Фото Ильи Наровлянского
ЦГАКФФД СПб.
С детства нас убеждали, что мы – лучше всех. Внушали нам ощущение полного и безграничного совершенства.
Советское – значит отличное! Наше учение – самое верное! Наши луга – самые заливные! Наши морозы – самые трескучие! Наша колбаса – самая отдельная! И так далее…
На Невском проспекте. 1966
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
…толпа на Невском оказалась пестрой, как и бесчисленные витрины, разноцветные автомобили, непохожие друг на друга дома. Гаенко то и дело разворачивал карту, огромную, как пододеяльник.
– Так, – говорил он, – это Фонтанка, а мы вот тут находимся. Тут мы, Васька, стоим. Понял?
– Чудеса, – охотно поражался Рябов.
Таких красивых девушек, как здесь, на Невском, ему доводилось видеть лишь в заграничном фильме «Королева „Шантеклера“». Высокие, тонкие, нарядные, с открытыми смелыми лицами, они шли неторопливо, как пантеры в джунглях, и любая обращала на себя внимание в густой и непроницаемой, казалось бы, толпе.
Около подземного перехода. Ожидание. 1965–1967
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Юношей я мечтал о замшевой куртке. Я понимаю, что эта мечта лишена духовности. Что она легкомысленна и сугубо материалистична. Для переходного возраста это – нормально.
Затем я последовательно мечтал о самых разных вещах. Причем самого разного масштаба и уровня. Я мечтал о литературной славе и японской зажигалке. О путешествии в Африку и о замене фановой трубы. Я мечтал бросить курить и посмотреть «Амаркорд» Феллини. Прочитать до конца «Волшебную гору» Томаса Манна и научиться расставлять запятые. Поколотить районного хулигана Мурашку и съесть в одиночку шоколадный торт.
На набережной Мойки. 1965–1967
Фото Всеволода Тарасевича Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Влюбленные на набережной Невы. 1965–1967
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
…Когда я был студентом-филологом, моя однокурсница полюбила рабочего человека Леню. Они поженились. На свадьбу им подарили альбом репродукций Ван Гога.
– Ван Гог – он что, китаец? – поинтересовался Леня. И добавил: – Я могу нарисовать гораздо лучше…
Однокурсница промолчала. Семейная жизнь дала трещину…
– Ну, куда пойдем? – спросил ефрейтор Рябов.
– Программа такова, – ответил друг его, – сначала – естественно – Эрмитаж, потом – Медный всадник, дальше, значит, Петропавловская крепость, и под конец – Третьяковская галерея.
– За день столько всего?
– Нормально. Мы особенно вдаваться не будем. Раз, сфотографировано, и дальше… Так, для общего развития.
Белые ночи. Вид на Эрмитаж от Дворцового спуска. 1965–1966
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
В ресторане «Нева». Танцы. 1965–1967
Фото Всеволода Тарасевича Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
…Меня полюбила стройная девушка в импортных туфлях. Звали ее Ася.
Ася познакомила меня с друзьями. Все они были старше нас – инженеры, журналисты, кинооператоры. Был среди них даже один заведующий магазином.
Эти люди хорошо одевались. Любили рестораны, путешествия. У некоторых были собственные автомашины.
Все они казались мне тогда загадочными, сильными и привлекательными. Я хотел быть в этом кругу своим человеком.
Я убежден, что почти все шпионы действуют неправильно. Они зачем-то маскируются, хитрят, изображают простых советских граждан. Сама таинственность их действий – подозрительна. Им надо вести себя гораздо проще. Во-первых, одеваться как можно шикарнее. Это внушает уважение. Кроме того, не скрывать заграничного акцента. Это вызывает симпатию. А главное – действовать с максимальной бесцеремонностью.
Допустим, шпиона интересует новая баллистическая ракета. Он знакомится в театре с известным конструктором. Приглашает его в ресторан.
Глупо предлагать этому конструктору деньги. Денег у него хватает. Нелепо подвергать конструктора идеологической обработке. Он все это знает и без вас.
Нужно действовать совсем иначе. Нужно выпить. Обнять конструктора за плечи. Хлопнуть его по колену и сказать:
– Как поживаешь, старик? Говорят, изобрел что-то новенькое? Черкни-ка мне на салфетке две-три формулы. Просто ради интереса…
И все. Шпион может считать, что ракета у него в кармане…
В ресторане «Нева». 1966
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Без названия. 1960-е
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
…я знал, что где-то есть другая жизнь – красивая, исполненная блеска. Там пишут романы и антироманы, дерутся, едят осьминогов, грустят лишь в кино. Там, сдвинув шляпу на затылок, опрокидывают двойное виски. Там кинозвезды, утомленные магнием, слабеющие от запаха цветов, вяло роняют шпильки на поролоновый ковер…
Жил я на улице Зодчего Росси. Ее длина – 340 метров, а ширина и высота зданий – 34 метра. Впрочем, это не имеет значения.
Два близлежащих театра и хореографическая школа формируют стиль этой улицы. Подобно тому, как стиль улицы Чкалова формируют два гастронома и отделение милиции…
Актрисы и балерины разгуливают по этой улице. Актрисы и балерины! Их сопровождают любовники, усачи, негодяи, хозяева жизни.
Распахивается дверца собственного автомобиля. Появляются ноги в ажурных чулках. Затем – синтетическая шуба, ридикюль, браслеты, кольца. И наконец – вся женщина, готовая к решительному, долгому отпору.
Вид на улицу Зодчего Росси от площади Ломоносова. Конец 1950-х
Фото Ильи Наровлянского
ЦГАКФФД СПб.
Я носил тогда кеды и гимнастические брюки со штрипками. На бесформенном пиджаке выделялись карманы.
Я и сейчас одет неважно. А раньше одевался еще хуже. В Союзе я был одет настолько плохо, что меня даже корили за это. Вспоминаю, как директор Пушкинского заповедника говорил мне:
– Своими брюками, товарищ Довлатов, вы нарушаете праздничную атмосферу здешних мест…
Улица Бродского, гостиница «Европейская». 1965–1966
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Я уже тогда знал о существовании неофициальной литературы. О существовании так называемой второй культурной действительности. Той самой действительности, которая через несколько лет превратится в единственную реальность…
В час пик на Дворцовом мосту. Начало 1970-х
Фото Ильи Наровлянского
ЦГАКФФД СПб.
Член Союза художников СССР, искусствовед Э. Пименова проводит экскурсию по выставке работ ленинградских графиков «Молодежь в искусстве»
Фото Ильи Наровлянского
ЦГАКФФД СПб.
Задумывались ли вы о том, что социалистическое искусство приближается к магии. Что оно напоминает ритуальную и культовую живопись древних.
Рисуешь на скале бизона – получаешь вечером жаркое.
Так же рассуждают чиновники от социалистического искусства. Если изобразить нечто положительное, то всем будет хорошо. А если отрицательное, то наоборот. Если живописать стахановский подвиг, то все будут хорошо работать. И так далее.
Мы погуляли еще немного. В траве желтели обрывки использованных билетов. В лужах плавали щепки от мороженого. Солнце, остывая, исчезло за деревьями. Мы подошли к остановке и сели в трамвай. Быстрая музыка догоняла его на поворотах.
Затем мы снова шли по набережной. В сгущавшихся сумерках река была почти невидима. Но близость ее ощущалась.
Неоновые огни делали лица прохожих строгими, чистыми и таинственными.
Белые ночи. Банковский мост через канал Грибоедова. 1965–1966
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Велосипедистки на набережной Фонтанки. 1965–1967
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Шел дождь, и я подумал: вот она, петербургская литературная традиция. Вся эта хваленая «школа» есть сплошное описание дурной погоды. Весь «матовый блеск ее стиля» – асфальт после дождя…
…я полюбил джаз. Я полюбил его в шестидесятые годы интеллектуального расцвета. За оптимизм и непосредственность. За возрождение соборных чувств. За прозорливость к шансам гадкого утенка…
У меня появились знакомые американцы. (Джейн Галахер – откликнись!)
Я любил независимость их поведения. Элегантную небрежность манер. Презрение к условным нормам. Отсутствие музейного трепета. Мне нравились даже их узковатые пиджаки и одинаковые замшевые туфли…
Концерт художественной самодеятельности Ленинградского электротехнического института им. В. И. Ульянова (Ленина). 1960-е
Фото Всеволода Тарасевича Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Выступление участников хора студентов Ленинградского государственного университета им. А. А. Жданова на лестнице Центрального военно-морского музея. Конец 1950-х – начало 1960-х
Фото Ильи Наровлянского
ЦГАКФФД СПб.
Каким только страстям не предавался я в беспечной и отчасти загубленной жизни! Был авиамоделистом и фехтовальщиком. Две недели коллекционировал марки. Около года писал чудовищные лирические стихи.
Более того, я пел в университетском хоре. Пока меня не выгнали с третьего курса. Выгнали, как я догадываюсь, не за хоровое пение, а за сольное. Говорят, я пел идейно чуждым баритоном…
Горожане наблюдают за ледоходом с гранитной пристани со сфинксами на Университетской набережной. Конец 1960-х
Фото Ильи Наровлянского ЦГАКФФД СПб.
Раза четыре я сдавал экзамен по немецкому языку. И каждый раз проваливался.
Языка я не знал совершенно. Ни единого слова. Кроме имен вождей мирового пролетариата. И наконец меня выгнали. Я же, как водится, намекал, что страдаю за правду.
Вскоре я начал работать смотрителем фасадов. Это была странная должность. Я наблюдал за историческими памятниками, которые охранялись государством. Реально это значило – стирать мокрой тряпкой всяческую похабщину, а также бесконечные «Зина + Костя».
Я целыми днями бродил по городу. Вероятно, я и раньше был смотрителем фасадов, только не подозревал об этом. А главное, не получал за это денег.
На набережной Мойки. 1965–1967
(Вид на Строгановский дворец и левый корпус дворца К. Г. Разумовского)
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
На Невском проспекте. 1965–1967
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Моросил дождь. В сыром полумраке желтели фары машин и огни автоматов с газированной водой. Толпа поредела, лишившись ярких красок. Темнота, казалось, приглушила звуки. Над городом стоял негромкий мерный гул.
Конечно, мне и раньше случалось надолго покидать Ленинград. Но тогда я знал, что могу вернуться. И все равно умирал от тоски…
В армии у нас было такое печальное развлечение. Собирались бывшие ленинградцы и начинали вспоминать… дома. По улице Ракова, скажем. Один за другим. Какого цвета, сколько этажей?.. Что там было внизу – закусочная, ателье проката?..
Осень в Летнем саду. 1965–1966
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
У телефонной будки около гостиницы «Октябрьская». 1965–1967
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Вот телефонная будка. Чье-то имя нацарапано гвоздем. В глубине – металлический ящик с диском и цифрами. Ты достаешь монету – плоский железный кружок с рельефом, едва заметным на ощупь. Опускаешь ее в узкую косую щель. Кусочек металла, замерев на секунду, проваливается внутрь. Он блуждает среди невидимых контактов, затем щелчок – из пустоты выплывает хрипловатый Тасин голос:
– Алло!.. Алло!.. О господи, алло!..
Я и не подозревал, что в городе столько телефонных будок.
Чьи-то лица проплывали мимо, строгие и безучастные, как утренние газеты. Вряд ли хоть одно из них было отмечено печатью гения. А впрочем, знаков обреченности я не увидел тоже.
Вид с крыши дома 68 по Невскому проспекту на здание Дворца пионеров им. А. А. Жданова. 1958
ЦГАКФФД СПб.
– Бывали раньше на крыше?
– Никогда в жизни, – ответила Таня.
Добавив:
– Но я всегда ужасно завидовала Терешковой…
– Там, – говорю, – Казанский собор… За ним – Адмиралтейство… А это – Пушкинский театр…
Мы подошли к ограде. Далеко под нами шумел вечерний город.
Мы спустились в лифте и подошли к остановке такси.
Начинало темнеть. Снег казался голубоватым. В сумерках растворялись неоновые огни.
Мы были на стоянке первыми. Рита всю дорогу молчала. Произнесла одну-единственную фразу:
– Вы одеваетесь, как босяк!
Я ответил:
– Ничего страшного. Представьте себе, что я монтер или водопроводчик. Аристократка торопится домой в сопровождении электромонтера. Все нормально.
Подошла машина. Я взялся за ручку. Откуда-то выскочили двое рослых парней. Один говорит:
– Мы спешим, борода!
И пытается отодвинуть меня в сторону. Второй протискивается на заднее сиденье.
Это было уже слишком.
Вечер. Остановка такси на Невском проспекте. 1965–1967
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Постовой милиционер на Невском проспекте. 1960-е
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Мне вспоминается такая история. Шли мы с приятелем из бани. Останавливает нас милиционер. Мы насторожились, спрашиваем:
– В чем дело?
А он говорит:
– Вы не помните, когда были изданы «Четки» Ахматовой?
– В тысяча девятьсот четырнадцатом году. Издательство «Гиперборей», Санкт-Петербург.
– Спасибо. Можете идти.
– Куда? – спрашиваем.
– Куда хотите, – отвечает. – Вы свободны…
Меня поразила тогда смесь обыденности и безумия.
Судья Народного суда Дзержинского района города Ленинграда Нина Викентьевна Ломоть оглашает приговор по делу несовершеннолетнего Бориса Волкова и Евгения Авербуха. 1963
Фото Всеволода Тарасевича Собрание Мультимедиа
Арт Музея, Москва
…в начале шестидесятых годов, в пору триумфальной известности Евтушенко и Вознесенского, ленинградского поэта Иосифа Бродского ни больше ни меньше как судили за тунеядство и выслали в Архангельскую область, не говоря о десятках тех молодых поэтов и прозаиков, чьи литературные попытки властям удалось пресечь без лишнего шума.
Я не спорю. Советское государство – не лучшее место на земле. И много там было ужасного. Однако было и такое, чего мы вовек не забудем. Режьте меня, четвертуйте, но спички были лучше здешних. Это мелочь, для начала.
Продолжим. Милиция в Ленинграде действовала оперативней.
Я не говорю про диссидентов. Про зловещие акции КГБ. Я говорю о рядовых нормальных милиционерах. И о рядовых нормальных хулиганах…
Постовой милиционер на Невском проспекте. 1960-е
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Он был целинником и командиром стройотрядов. Активистом дружины содействия милиции. Грозой мещанских настроений и пережитков капитализма в сознании людей.
У него были самые честные глаза в микрорайоне…
Дружинники на Невском проспекте. 1965–1967
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Рабочие одного из цехов Ленинградского вагоноремонтного завода № 1 Трамвайно-троллейбусного управления за игрой в домино во время обеденного перерыва.
Конец 1950-х – начало 1960-х
Фото Ильи Наровлянского
ЦГАКФФД СПб.
Как известно, все меняется. Помню, работал я в молодости учеником камнереза (Комбинат ДПИ). И старые работяги мне говорили:
– Сбегай за водкой. Купи бутылок шесть. Останется мелочь – возьми чего-то на закуску. Может, копченой трески. Или еще какого-нибудь говна.
Проходит лет десять. Иду я по улице. Вижу – очередь. Причем от угла Невского и Рубинштейна до самой Фонтанки. Спрашиваю – что, мол, дают?
В ответ раздается:
– Как что? Треску горячего копчения!
Ленинград начинается постепенно, с обесцвеченной зелени, гулких трамваев, мрачноватых кирпичных домов. В утреннем свете едва различимы дрожащие неоновые буквы. Безликая толпа радует вас своим невниманием.
Через минуту вы уже снова горожанин. И только песок в сандалиях напоминает о деревенском лете…
Головная боль не дала мне привычно обрадоваться ленинградской сутолоке, речному ветру и ясности каменных улиц. Чего стоят одни лишь тротуары после надоевших холмов…
Решетка Летнего сада. 1965–1966
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Новоселы въезжают в новый дом. 1960-е
Фото Ильи Наровлянского
ЦГАКФФД СПб.
Оказались мы в районе новостроек. Стекло, бетон, однообразные дома. Я говорю Найману:
– Уверен, что Пушкин не согласился бы жить в этом мерзком районе.
Найман отвечает:
– Пушкин не согласился бы жить… в этом году!
Пивная на улице Маяковского. Подходит Вольф, спрашивает рубль. Я говорю, что и так мало денег. Вольф не отстает. Наконец я с бранью этот рубль ему протягиваю.
– Не за что! – роняет Вольф и удаляется.
Зашли мы с Грубиным в ресторан. Напротив входа сидит швейцар. Мы слышим:
– Извиняюсь, молодые люди, а двери за собой не обязательно прикрывать?!
Швейцар за дверями Пивного зала. 1965–1967
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
У меня была комната с отдельным входом. Окна выходили на помойку. Чуть ли не каждый вечер у меня собирались друзья.
Однажды я проснулся среди ночи. Увидел грязную посуду на столе и опрокинутое кресло. С тоской подумал о вчерашнем. Помню, трижды бегали за водкой.
Кто-то высказался следующим образом:
«Пошли в Елисеевский! Туда – метров триста и обратно – примерно столько же…»
В торговом зале гастронома № 1 («Елисеевском»). 1966
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Продавщица газированной воды. Конец 1960-х
Фото Ильи Наровлянского
ЦГАКФФД СПб.
Вспомните угрюмые лица советских работников прилавка. Мрачные физиономии почтовых служащих. Нотки постоянного раздражения в голосе бесчисленных администраторов.
Любой клиент советского чиновника – его заведомый враг и мучитель.
Издательство выпустило дефицитную книгу Ахматовой. На долю сотрудников пришлось ограниченное количество экземпляров. Кого-то обошли совсем. И в том числе – мою жену.
Она пошла к директору издательства. Выразила ему свои претензии. Кондрашев в ответ сказал, понизив голос:
– Вы не улавливаете сложного политического контекста. Большая часть тиража отправлена за границу. Мы обязаны заткнуть рот буржуазной пропаганде.
– Заткните мне, – попросила Лена…
Так между нами образовалось частичное диссидентское взаимопонимание…
Книжный развал на Невском проспекте. (На дальнем плане – Гостиный двор). 1965–1967
Фото Всеволода Тарасевича Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Вид набережной канала Грибоедова в зимний день. 1950-е
Фото Ильи Наровлянского
ЦГАКФФД СПб.
Сначала – дожди. Потом неделя сухих холодных ветров. И вдруг рано утром – пелена белого снега. И снежные шапки на тумбах ограды. И белый узор на чугунных воротах. И улица, напоминающая черно-белый фотоснимок…
Нелегко было шагнуть с крыльца в первый зимний день. Я хорошо запомнил ощущение решимости, которое требовалось, чтобы ступить на это белое полотно…
А помните, друзья, кальсоны? Трикотажные импортные кальсоны румынской фирмы «Партизан»? И ощущение неловкости при ходьбе. И стиснутые манжетами щиколотки. И загадочные белые пуговицы, которые внезапно таяли от стирки…
Куда это все подевалось?
С детских лет мы живем в ожидании чуда. И чем зауряднее жизнь, тем мучительнее наши ожидания. Любая мелочь воспринимается как таинственный знак, сулящий чудесные и, разумеется, благотворные перемены.
С годами представления о чуде меняются. Так же как и наши мечты.
Отец с детьми несет елку по Невскому проспекту. Начало 1960-х
Фото Ильи Наровлянского ЦГАКФФД СПб.
В кафе «Север». 1966
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
Припоминается один разговор в электричке. Мой случайный попутчик говорил:
«…Я мечтал о сыне. Сначала огорчился. Потом – ничего. Родись у нас мальчик, я бы капитулировал. Рассуждал бы примерно так: сам я немногого добился в жизни. Мой сын добьется большего. Я передам ему опыт своих неудач. Он вырастет мужественным и целеустремленным. Я как бы перейду в моего сына. То есть погибну…
С дочкой все иначе. Она нуждается во мне, и так будет до конца. Она не даст мне забыть о себе…»
В кафе «Экспресс» (угол 1-й Советской улицы и Суворовского проспекта). 1965–1966
Фото Всеволода Тарасевича
Собрание Мультимедиа Арт Музея, Москва
И вот Марусей овладело чувство тревоги. Все ее подруги были замужем. Их положение отличалось стабильностью. У них был семейный очаг.
Разумеется, не все ее подруги жили хорошо. Некоторые изменяли своим мужьям. Некоторые грубо ими помыкали. Многие сами терпели измены. Но при этом – они были замужем. Само наличие мужа делало их полноценными в глазах окружающих.
Муж был совершенно необходим. Его следовало иметь хотя бы в качестве предмета ненависти.
И тут на Марусином горизонте возник знаменитый эстрадный певец Бронислав Разудалов. Сейчас его имя забыто, но в шестидесятые годы он был популярнее Хиля, Кобзона, Долинского.
Поклонницы испанского певца Рафаэля ждут его у гостиницы «Европейская». 1971
Фото Валентина Барановского
Набережная Фонтанки. 1970-е. (На фото автомобиль ГАЗ М–1)
Фото Валентина Барановского
– Дело не в машине, – говорил он, – я сам автолюбитель… Главное при капитализме – свобода. Хочешь – пьешь с утра до ночи. Хочешь – вкалываешь круглые сутки. Никакого идейного воспитания. Никакой социалистической морали. 〈…〉 А машина и здесь не такая большая редкость. У меня с шестидесятого года «запорожец», а что толку?..
Действительно, Цыпин купил «запорожец». Однако, будучи хроническим пьяницей, месяцами не садился за руль. В ноябре машину засыпало снегом. «Запорожец» превратился в небольшую снежную гору. Около нее всегда толпились дворовые ребята.
Весной снег растаял. «Запорожец» стал плоским, как гоночная машина. Крыша его была продавлена детскими санками.
Цыпин этому почти обрадовался:
– За рулем я обязан быть трезвым. А в такси я и пьяный доеду…
В трамвае красивую женщину не встретишь. В полумраке такси, откинувшись на цитрусовые сиденья, мчатся длинноногие и бессердечные – их всюду ждут. А дурнушек в забрызганных грязью чулках укачивает трамвайное море. И стекла при этом гнусно дребезжат.
В трамвае. 1970-е
Фото Валентина Барановского
Набережная Фонтанки и Аничков мост, украшенный к 7 Ноября (?). 1970-е
Фото Валентина Барановского
И тут Елена Борисовна произнесла совершенно неожиданную речь:
– Я знаю, что эти выборы – сплошная профанация. Но что же я могу сделать? Я должна привести вас на избирательный участок. Иначе меня не отпустят домой.
– Ясно, – говорю, – только будьте поосторожнее. Вас за такие разговоры не похвалят.
– Вам можно доверять. Я это сразу поняла. Как только увидела портрет Солженицына.
– Это Достоевский. Но и Солженицына я уважаю… 〈…〉
Затем мы вышли на улицу. Дома были украшены флагами. На снегу валялись конфетные обертки. Дворник Гриша щеголял в ратиновом пальто.
Голосовать я не хотел. И не потому, что ленился. А потому, что мне нравилась Елена Борисовна. Стоит нам всем проголосовать, как ее отпустят домой…
В Рокотовском зале Русского музея. Конец 1970-х
Фото Валентина Барановского
К «Данае» Васька подойти не решился, стоял у окна и глядел на нее тайком. Но поразило Ваську другое. Девчонки, молоденькие, в очках, гуляют по залам, не отворачиваются и спокойно глазеют на раздетых каменных мужиков. Даже беседуют о чем-то, вроде бы обсуждают…
«Взбесились городские окончательно, – думал Васька Рябов и тут же мысленно прибавлял: – Вот бы с такой бесстыжей познакомиться…»
Белые ночи. 1974
Фото Валентина Барановского
В Ленинграде тысячи претенциозных молодых художников. И кудри неаполитанские у многих, и брюки с заплатами из отцовских портфелей.
Зато наши скульпторы – люди богатые. Больше всего они получают за изображение Ленина. Даже трудоемкая борода Карла Маркса оплачивается не так щедро.
Памятник Ленину есть в каждом городе. В любом районном центре. Заказы такого рода – неистощимы. Опытный скульптор может вылепить Ленина вслепую. То есть с завязанными глазами. Хотя бывают и курьезы.
Артисты Ленинградского театра оперы и балеты им. С. М. Кирова.
Солистка Алтынай Асылмуратова. Конец 1970-х
Фото Валентина Барановского
Партийное собрание в Ленинградском театре оперы и балета им. С. М. Кирова в канун 200-летнего юбилея театра. (В президиуме, в центре, певица И. П. Богачева, слева от нее директор театра М. Э. Крастин и главный дирижер Ю. Х. Темирканов). 1983
Фото Валентина Барановского
…недолгая оттепель сменилась ощутимыми заморозками, переходящими в устойчивое ненастье, и мыслящая часть русского общества разделилась на лояльных прагматиков и на тех, кто потянулся к более глубоким формам духовности, кто попытался приобщиться к религии или русской философии начала века, кто либо замкнулся в узком кругу близких по духу людей, либо бесстрашно пошел на открытую конфронтацию с властями.
И что же дальше? Ничего особенного. Государством руководили какие-то неясные, лишенные индивидуальности вожди. В искусстве царило мрачноватое, бесцветное единодушие.
Людей как будто не расстреливали. И даже не сажали. Вернее, сажали, но редко. И притом за какие-то реальные действия. Или, как минимум, за неосторожные публичные высказывания. Короче, за дело. Не то что раньше…
Джаз не знал периодов упадка, регресса, безразличия аудитории.
Джаз всегда был модным, необычайно популярным, захватывающим явлением.
Что же такое джаз?
Джаз – это больше чем музыкальный жанр. Даже больше чем вид искусства.
Джаз – это способ восприятия мира. Джаз – это философия, нравственность, религия. Джаз – это стилистика жизни.
Концерт Дюка Эллингтона. Дом дружбы и мира (набережная реки Фонтанки, дом 21). 1971
Фото Валентина Барановского
Партком Ленинградского государственного университета им. А. А. Жданова (вручение партбилета). 1981
Фото Валентина Барановского
Есть данные, гарантирующие любому человеку стремительное номенклатурное восхождение. Для этого надо обладать четырьмя примитивными качествами. Надо быть русским, партийным, способным и трезвым. Причем необходима именно совокупность всех этих качеств. Отсутствие любого из них делает всю комбинацию совершенно бессмысленной.
Русский, партийный, способный алкаш – не годится. Русский, партийный и трезвый дурак – фигура отживающая. Беспартийный при всех остальных замечательных качествах – не внушает доверия. И наконец, трезвый, способный еврей-коммунист – это даже меня раздражает.
Пивной ларек в центре города. 1982
Фото Валентина Барановского
Очередь тянулась вдоль газона до самого здания райпищеторга.
Возле прилавка люди теснились один к другому. Далее толпа постепенно редела. В конце она распадалась на десяток хмурых замкнутых фигур.
Мужчины были в серых пиджаках и телогрейках. Они держались строго и равнодушно, как у посторонней могилы. Некоторые захватили бидоны и чайники.
Женщин в толпе было немного, пять или шесть. Они вели себя более шумно и нетерпеливо. Одна из них выкрикивала что-то загадочное:
– Пропустите из уважения к старухе-матери!..
Достигнув цели, люди отходили в сторону, предвкушая блаженство. На газон летела серая пена.
Каждый нес в себе маленький личный пожар. Потушив его, люди оживали, закуривали, искали случая начать беседу.
Те, что еще стояли в очереди, интересовались:
– Пиво нормальное?
В ответ звучало:
– Вроде бы нормальное…
– Я уважаю русских. Это замечательные люди. Они вроде поляков, только говорят на идиш. Я уважаю их за то, что русские добились справедливости. Экспроприировали деньги у миллионеров и раздали бедным. Теперь миллионеры целый день работают, а бедняки командуют и выпивают. Это справедливо. Октябрьскую революцию возглавил знаменитый партизан – Толстой. Впоследствии он написал «Архипелаг ГУЛАГ»…
– О господи, – сказала Муся.
Латиноамериканец продолжал:
– В Америке нет справедливости. Миллионерам достаются кинозвезды, а беднякам – фабричные работницы. Так где же справедливость? Все должно быть общее. Автомобили, деньги, женщины…
– Смотри-ка, размечтался! – вставила Маруся.
Первомайская демонстрация. Набережная Обводного канала. Конец 1970-х
Фото Валентина Барановского
Вид на улицу со стороны двора дома 50 по улице Декабристов. 1 мая 1974 г.
Фото Валентина Барановского
– Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!
В основе этой крылатой фразы лежит необъяснимый парадокс: как удалось Францу Кафке, еврею по крови, чеху по рождению и месту жительства, немцу по языку и культуре, как удалось ему в своих мрачных, сюрреалистических романах и новеллах с такой художественной прозорливостью различить черты грядущего реального социализма? Как он сумел в своих пророчествах так верно изобразить социальные механизмы тоталитарного государства задолго до его возникновения?
Лемкус написал кантату, посвященную 60-летию вооруженных сил. Исполнялась кантата в Доме офицеров. Текст ведущего читал сам Лемкус. 〈…〉
В заключительной части кантаты были такие слова:
И, сон наш мирный защищая,
Вы стали тверже, чем гранит.
За это партия родная
Достойных щедро наградит!..
Последнюю фразу Лемкус выкрикнул с особой горячностью – «достойных щедро наградит!». И в эту минуту ему на голову упал сценический противовес. То есть, попросту говоря, брезентовый мешок килограммов на двенадцать.
Лемкус потерял сознание. Зрителям оставались видны лишь стоптанные подошвы его концертных туфель.
Через три секунды в проходах забегали милиционеры. Еще через три секунды зал был полностью оцеплен. Лемкуса привели в сознание, чтобы немедленно арестовать.
Пискаревское мемориальное кладбище. 9 Мая 1978 г.
Фото Валентина Барановского
Празднование 7 Ноября на площади у Нарвских триумфальных ворот. Конец 1970-х
Фото Валентина Барановского
Грубин предложил мне отметить вместе ноябрьские торжества. Кажется, это было 60-летие Октябрьской революции.
Я сказал, что пить в этот день не буду. Слишком много чести. А он и говорит:
– Не пить – это и будет слишком много чести. Почему же это именно сегодня вдруг не пить!
В детстве я был невероятным оптимистом. В дневнике и на обложках школьных тетрадей я рисовал портреты Сталина. И других вождей мирового пролетариата. Особенно хорошо получался Карл Маркс. Обыкновенную кляксу размазал – уже похоже…
Маршируя в пионерских рядах, я не щадил голосовых связок.
Я рос оптимистом. Мне говорили:
«Жить стало лучше, жить стало веселее!»
Я верил.
День 7 Ноября. На площади у Нарвских триумфальных ворот. Конец 1970-х
Фото Валентина Барановского
