Ба! Знакомый все лица¹!

Три дня после того, что передано сейчас читателю, на отходившем пассажирском поезде Николаевской железной дороги только что прозвонил второй звонок. Утро стояло ясное, слегка морозило; свет ослепительною волной вливался в широкую и высокую выездную арку, играл на медных принадлежностях только что подкатившего паровоза, бежал длинною пеленой по каменной настилке пространного дебаркадера. Чувствовалось, что там сейчас в поле нестерпимо и весело заблещет солнце, отражаясь в холодных алмазах безбрежного снегового савана… Весело было и далее, вглубь, на противоположной оконечности поезда, погруженной в полусумрак, падавший от занесенной свежим снегом стеклянной крыши. Среди общего движения сквозь торопливый говор, гул и шлепанье калош и тяжелых сапогов прорывались звонкие молодые речи, неудержимый смех. На площадке самого последнего, семейного, вагона, на двух окнах которого значилась этикетка «занято», стояла в бархатном, каштановаго цвета дорожном платье, отороченном соболями, с собольею же шапочкой на густых волосах Ольга Елпидифоровна Ранцова и, держась одной рукой за перила, с огромным букетом пунцовых камелий и белых роз в другой, перекликаясь с целою толпой приехавших проводить ее и только что едва уговоренных жандармом отойти за решетку военных молодых людей в белых и красных фуражках.

– Через неделю, никак не позднее, не обманете?..

– Я прямо отсюда, на тройке, в Сергиевскую пустынь, служить молебен о вашем счастливом странствовании, – кричал молоденький кавалергардик с розовым, точно прямо с вербы лицом.

– A я о вашем скорейшем возвращении – в Ново-Девичий монастырь, – хохотал рядом его товарищ.

– Спасибо, – смеялась в ответ она, – я вам каждому по сайке из Москвы привезу… Ah, monsieur Vaquier, grand mersi pour le waggon, j’y serai comme une reine²! – прервала она себя, протягивая руку подошедшему к ней господину с иностранною физиономией.

– Vous l’êtes déjà, madame, par la grâce et la beauté et j’aurais voulu avoir tout un palais roulant à vous offrir³, – галантерейно отвечал monsieur Vaquier, представлявший «французские интересы» в правлении Николаевской дороги.

– Mersi, vous êtes charmant⁴!

– A мне что вы привезете? – возгласил из-за решетки «пупырь» Шастунов.

– ^5-Ma bénédiction et la manière de s’en servir, – отвечала она с новым смехом и взглянула на Vaquier, как бы спрашивая: «C’est chic ce que je dis là, n’est ce pas?^-5»

Степенный француз снисходительно улыбнулся, учтиво поднял шляпу и пошел далее вдоль вагонов.

– Moi je veux une tabatière⁶ от Лукутина, – прохрипел за решеткой Шастунов.

– Пустите, господа, пустите! – раздался за ним запыхавшийся голос. И Хазаров в бекеше и цилиндре, держа высоко над ним что-то завернутое в бумагу и перевязанное накрест узенькою красненькою тесемочкой, протиснулся к нему.

– Опоздал, брат, опоздал! – захохотали кругом. – Не станет Ольга Елпидифоровна есть твоих конфет; у нее ими и так вагон доверху набит!..

– Moi je lui ai appotré seul dix livres⁷, – захохотал Шастунов.

– Мои – парижские, Ольга Елпидифоровна, от Siraudin. Отведайте хоть одну, a остальное бросьте! – жалобно взывал к ней Хазаров, потрясая своим ящиком в воздухе.

Проходивший мимо по платформе высокий, чернокудрый, лет тридцати с чем-то мужчина в синей, московского фасона, длинной шубке из серых смушек и в такой же смушковой круглой и низкой шапочке, заметив его отчаянные телодвижения, остановился на ходу:

– Желаете передать? – спросил он с улыбкой.

– Сделайте одолжение! – вскликнул Хазаров.

Тот улыбнулся еще раз, взял конфеты и направился к площадке вагона, с которой красавица, не слушая и не глядя на юное стадо своих обожателей, уже несколько мгновений с широко раскрывшимися глазами следила за ним…

– Приказано вручить вам, – промолвил он, подходя к ней с глубоким поклоном.

Она наклонилась к нему, вскрикнула:

– Monsieur Ашанин… Владимир Петрович, так это вы?

– Сам, к вашим услугам.

– Боже мой, как я давно вас не видела!

– Девять лет счетом! – возразил он, глянув на нее взглядом, от которого, вместе с краской, покрывшею все ее лицо, целый минувший мир молодости воскрес внезапно в ее памяти.

– Вы едете с этим поездом? – поспешила она спросить, чтобы скрыть невольное смущение.

– Имею счастие! – отвечал он, кланяясь еще раз и трогаясь с места.

– Мы еще увидимся? Зайдите ко мне на пути, у меня особое отделение.

Он поднял на нее свои большие черные глаза, вздохнул и пресерьезно выговорил:

– С мужатицею не сиди, да не когда преклонится душа твоя на ню и духом твоим поползнешися в пагубу.

– Это что такое? – вскликнула она в изумлении.

– A это из Книги премудрости Иисуса сына Сирахова, глава седьмая, – пояснил он и вздохнул еще раз.

Кондуктор, стоявший у подножки соседнего вагона первого класса, заторопил его в эту минуту:

– Пожалуйте, пожалуйте в вагон, третий звонок сейчас!

Он послушно взбежал по ступенькам.

– Вы объясните мне потом, какую это тарабарщину вы мне проговорили? – сказала ему со своего места Ранцова через разделявшие их перила.

Он повел головой и вошел в свой вагон.

Она полуоткрыла дверь в свое отделение и обернулась к своим поклонникам.

– До свидания, господа!

Все загалдело разом, приложило руки к фуражкам:

– До свидания, Ольга Елпидифоровна! До скорого! Не заживайтесь в Москве!

– Ne vous laissez pas séduire par les charmes de la⁸ Белокаменная! – восклицал Хазаров, высоко помахивая своим цилиндром.

– Телеграфируйте, в какой день будете, – мы к вам навстречу все выедем!

– С букетами…

– Moi je vous apporterai toutes les fleurs rares du⁹ Ботанический сад! – кричал Шастунов.

– И не привезешь! – пожал на это плечами стоявший рядом товарищ его по полку.

– Привезу! – возразил он. – Кто тебе сказал, что не привезу?

– Там казенное, не продают.

– Дам три тысячи, a привезу! – фыркнул «пупырь». – Moi je sais, quand je veux quelque chose¹⁰…

Звон сигнального колокольчика и последовавший за ним оглушительный свист двинувшегося локомотива покрыли его «moi je», его хвастливые речи и нудный голос. Ольга Елпидифоровна исчезла в своем отделении. Длинный поезд с грохотом натягивавшихся цепей и визгом железа о железо медленно потянул в арку навстречу сверкавшему там, за нею, на свободе, веселому зимнему солнцу… Молодежь, гремя шпорами и саблями, отправилась к ожидавшим ее на площади одиночкам и извозчикам…

Вагоны первого класса того времени состояли из трех отделений: одного, в средине, большого, с несколькими рядами кресел, обращенных попарно передками друг к другу, и двух малых, на каждой из оконечностей вагона, с продольными диванами по обе стороны их. В большое отделение можно было пройти лишь чрез одно из малых.

Отделение, чрез которое приходилось проходить Ашанину, было битком набито дамами. Шубы, капоры, пледы, подушки, дорожные мешки, корзинки, несессеры, ящики в футлярах и наволочках – все это так и запестрело в глазах молодого человека. Негде было уже более яблоку упасть. Пассажирки, с озлобленными лицами, устраивались кое-как на своих местах. «Извините! – Pardon! – Теснота-то какая! – Что же это такое, Господи!» – несся говор и громкие вздохи. Духота была уже и теперь страшная.

Ашанин остановился у дверей, затрудняясь проложить себе путь в этой толчее женщин и вещей…

– Каково-то напихали нас, что сельдей в бочонок! Полюбуйтесь, батюшка! – обратился очевидно к нему из ближайшего угла знакомый голос.

– Ах, Марья Яковлевна, – воскликнул он, узнавая свою московскую знакомую, – я и не знал, что вы Петербурге… И вы тоже, Александра Павловна!..

Он подал руку г-же Лукояновой и сидевшей подле нее дочери.

– Как же, приезжали, как видите, на несколько дней, – заговорила московская барыня, – и даже на бал попали в прошлый понедельник, dans le grand monde, у Краснорецкой; я ей родня, вы знаете, и даже не дальняя… Очень кстати так вышло, Двор был, Саша всю царскую фамилию видела, – лицо Марьи Яковлевны засияло удовольствием, – и все милы так с нею были, говорили, и даже один из князей танцевал с ней. Она, правду сказать, очень авантажна была в этот вечер…

Александра Павловна при этих словах чуть-чуть поморщилась и повела как бы с упреком глазами на мать.

– A уж только, признаюсь, ехать на этих железных дорогах смерть моя; не привыкну я к ним никогда! – продолжала она между тем. – Сережа сегодня дежурный, провожать нас не мог. Приехали мы с его человеком спозаранку, заняли вот эти места и надеялись, что нас не обеспокоят…

Поезд в эту минуту двинулся. Марья Яковлевна слегка привскочила, широко перекрестилась и проговорила:

– Фу, ты, Господи, каждый раз испугает!..

Ашанин воспользовался этим и пробрался в большое отделение, где ему заранее было занято артельщиком место.