^1-Du musst nur Alles nicht verlangen gleich von Allen

So wird in seiner Art dir Alles wohlgefallen^-1.

Она и внемлет, и не внемлет

И каватине, и мольбам²…

Une femme d’esprit est un diable en intrigue³.

Мы опять в Петербурге, опять в знакомом читателю салоне Ольги Елпидифоровны Ранцовой… Истек почти год с тех пор, как мы расстались с нею. Вернувшись из Москвы после смерти отца, она недолго оставалась на берегах Невы, находя себя после этого обстоятельства в несколько затруднительном положении. Ей казалось неприличным – да и внутренно «совестно было» – не надеть траура по человеке, горячо любившем ее всегда, и о потере которого сама она скорбела, насколько было это лишь дано ее подвижной натуре, но, с другой стороны, ее коробило от одной мысли, что траур должен будет естественным образом вызвать разговор об этом отце ее, имени которого никогда не произносила она до сих пор пред своими петербургскими знакомыми. «Раскапывать опять старую генеалогию начнут, – рассуждала она, – что позабыто всеми, снова наверх выплывет, и частный пристав, и прочее». На основании такого соображения она по возвращении из Москвы объявила себя больною, не велела принимать никого, кроме двух-трех из интимнейших ее «паричков», вытребовала письмом от мужа (он действительно и тяжело больной лежал одиноко в своем Рай-Никольском) свидетельство на свободное получение заграничного паспорта, получила таковое чрез неделю и в конце марта уехала по варшавской дороге, ни с кем не простившись и никого не уведомив о дне своего отъезда… Нежданное исчезновение это произвело в первую минуту настоящий переполох среди «элегантного» мужского роя, привыкшего жужжать от 2-х до 5-ти пополудни в ее гостиной, на Почтамтской. «Что такое, куда, зачем?» Объяснения, само собой, искали и отыскивали менее всего подходящие к простой истине: намекали на dépit amoureux⁴ вследствие-де женитьбы Троекурова, о которой, вместе с вестью о его колоссальном наследстве, много было тогда речей в свете. Пронесся слух, Бог весть кем пущенный, о том, что из-за этого самого Троекурова произошел-де у прелестной женщины разрыв с ее «sapajou de mari»⁵, вздумавшим будто бы приревновать ее к кавказцу в ту минуту, когда всего менее было это кстати; говорили, наконец, что она просто уехала от долгов, в уплате которых этот ужасный муж отказал-де ей наотрез. Но все это весьма скоро смолкло после того, как граф Наташанцев, весьма высокопоставленный и всеми уважаемый человек, со свойственным ему grand air заявил торжественно и со вздохом печали за обедом в Яхт-Клубе, что ^6-«cette charmante jeune femme a pris une fluxion de poitrine dans ce chien de Moscou», что он «имел честь быть допущенным к ней пред отъездом» и застал у нее доктора Здекауера «qui a cru nécessaire de l’expédier dare-dare avant la débâcle, de crainte de quelque complication sérieuse». Относительно слуха о размолвке с ее «sapajou de mari», o чем тут же было упомянуто кем-то, граф, ни подтверждая, ни отрицая этого, пожал только плечами и медленно уронил с губ: «Un triste sire en tout cas!..» – «Позвольте узнать, ваше сиятельство, – спросил обедавший за тем же столом пупырь Шастунов, обращаясь к нему с почтительною улыбкой, – куда же она направилась и где может находиться теперь?» – «Je l’ignore absolument, mon prince», – cyxo и слегка нахмурившись ответил ему тот и отвернулся от него… Пылкий Basile счел нужным с отчаяния опрокинуть в себя вслед за этим бутылки две шампанского и, уезжая из клуба в карете с товарищем, которому во все время пути валился безнадежно на плечи, упорно повторял со стоном и икотой: «Moi je la trouverai… moi je partirai la chercher… и если генерал не даст мне отпуска, moi je prendrai mon congé»… – «He дадут пред лагерем, нечего и думать», – доказывал ему его спутник. – «Дадут, – кричал Шастунов, – parceque moi je puis dépenser cent mille par an (он говорил по-французски совершенно, как маменька), et c’est toujours flatteur pour un régiment»^-6… Ho отпуска все-таки ему не дали, a товарищи посоветовали ему под рукой выражаться осторожнее о своих доходах, так как его хвастовство ими не только не лестно для его полка но, может, весьма не лестно для него самого, окончиться тем, что его попросят избавить этот полк от своего присутствия. Basile тотчас же поджал хвост как ошпаренный пудель и, убедившись в невозможности скакать за границу отыскивать Ольгу Елпидифоровну Ранцову, обратился за утешениями на время ее отсутствия к m-lle Irma Thénard, заменившей известную нам Lucie Ladrague в ролях ingénues⁷ Михайловского театра.

Ольга Елпидифоровна вернулась в Петербург лишь в первых числах декабря, после осьмимесячного отсутствия. Весну она провела в Париже, летом побывала в Эмсе, Гамбурге и Бадене, где много играла и, как говорили, даже порядочно проигралась; прожила три недели в Карлсбаде, не с целью лечения, но «из дружбы», так как граф Наташанцев пил там свой обычный курс Шлосбруна, a осенью свиделась с ним опять на берегах Сены, где были у него давнишние и близкие отношения в faubourg St.-Germain⁸, куда он и успел ввести madame de Rantzof. Княгиня Краснорецкая, находившаяся одновременно с нею в Париже и уехавшая оттуда ранее ее, рассказывала по приезде в Петербург со злобным удивлением, что она встречала ее ^9-«chez la duchesse de la Trémouille et chez madame de Gabriac» и что «cette péronelle s’y tient avec un toupet incroyable». К довершению торжества весь Петербург прочел однажды в фельетоне Indépendance Belge, что «madame de Rantzof, cette grande dame russe d’une beauté si éminemment slave et d’un brio d’esprit si parisien» состояла в числе приглашенных «aux dernières chasses de Compiègne»[25]^-9.

Когда после таких звонких реклам Ольга Елпидифоровна появилась в первый раз в Большом театре в платье новомодного тогда ^10-цвета Solferino, – неподражаемый cachet которого тотчас же сказал всему тут бывшему женскому бомонду, что оно выходило прямо из ateliers^-10 великого Ворта[26], – изо всех углов театра устремились на нее бинокли, a ложу ее (ложа эта была теперь первая внизу, подле царской) в первый же антракт буквально осадил весь знакомый ей сановный и военный персонал понедельничных абонентов итальянской оперы. Возгласам, радостным приветствиям, ухищренно льстивым шуткам не было конца. Успех был несомненный, публичный, заставлявший покусывать губы не одну из чистокровных mondaines¹¹, надменно взиравших на него с высоты противоположного бельэтажа. Досада этих дам увеличивалась еще более тем, что tenue и обстановка особы, к которой относился этот успех, были совершенно безукоризненны. Во-первых, рядом с нею сидела не как прежде какая-то никому неведомая компаньонка, a всем известная, принадлежащая к хорошему обществу, уже не молодая и почтенная вдова, занимавшаяся специально благотворением ближних, Варвара Петровна Мосягина, рожденная графиня Салгутова, с которой Ольгу Елпидифоровну познакомил в Карлсбаде граф Наташанцев, сказав ей предварительно, что «cette ravissante jeune femme n’est pas heureuse en ménage»¹², вследствие чего та воспылала с первой минуты к этой бедной «ravissante jeune femme» самою горячею и преданнною дружбой, что и доказывала она ей теперь пред лицом всего светского Израиля присутствием своим в ее ложе. Во-вторых, сама г-жа Ранцова держала себя неузнаваемо даже для ближайших своих поклонников, сравнительно с тем, какою привыкли они знать ее в продолжение многих прежних лет. Она была для них, само собою, все так же «прелестна», как всегда, но эта прелесть, чувствовалось, приняла теперь какой-то сдержанный, сосредоточенный характер, как бы запрещавший слишком восторженное и откровенное отношение к ней. Голос ее словно потерял наполовину свою прежнюю звучность; внезапный, широкий смех, которым она, бывало, не стесняясь, в том же театре, отвечала на несколько рискованную иногда галантерейность антрактовых своих посетителей, заменила снисходительная, чуть-чуть даже недовольная улыбка. Подвижность выражения, игра глаз, веселое то и дело сверкание белых зубов из-под пышных алых губ, чем недавно еще так восхищались все они, – тщетно отыскивали они это теперь на ее лице, спокойном, самообладающем, чуть не безжизненном. Все это исчезло вместе с русскою речью, московский пошиб которой и бойкие обороты были всегда так милы в ее устах для большинства ее обожателей. Г-жа Ранцова говорила теперь уже неизменно по-французски, примешивая странным сочетанием самомоднейшие в ту пору словца парижского светского argot¹³ Второй империи к изысканно рутинным фразам петербургско-французского придворного и дипломатического языка.

Все это тотчас же было замечено и со свойственною светским людям проницательностью соображено, разобрано и истолковано надлежащими побуждениями. ^14-«ЕПе pose pour la femme sérieuse», решено было прежде веего… «Elle quitte son mari et veut se faire épouser par Наташанцев»^-14, – разнеслось вскоре за тем негодующим криком по всем будуарам петербургского большого света.

В какой мере было основательно это последнее предположение, терпеливый читатель узнает из последующих страниц настоящего рассказа. Но мы считаем нужным сообщить ему не откладывая, что Ольга Елпидифоровна вернулась действительно из-за границы более чем когда-либо femme politique¹⁵… Вопрос первостепенного государственного значения решался в ту пору на берегах Невы. С ним, весьма хитро сплетенною комбинацией ее пылкого воображения, соединялась для нее лично целая программа и целая перспектива будущего…

В ту минуту, когда мы застаем ее опять у себя в Почтамтской, – это было в начале февраля 1860 года – она, сидя на диване, с блестящими от какого-то волнения глазами, быстро перекидывалась словами со стоявшим пред ней в вицмундире и звездах и со шляпой в руке чиновным господином, известным в то время всему Петербургу под кличкой «статский генерал Прытков». Он уже минут с двадцать сидел у нее и спешил теперь куда-то… Она его удерживала:

– Погодите, Петр Владимирович, еще рано, всего три часа, вы мне ничего толком не успели рассказать. (Беседа велась на этот раз сплошь по-русски, так как «статский генерал» не разумел никакого иностранного наречия…)

Он страдал каким-то тиком горловых нервов, заставляющих его то и дело дергать судорожно головой вбок, точно от слишком туго повязанного галстука. Он дернул ее, откинул назад, подавшись при этом всею грудью вперед, и захохотал беспричинно, оглушительно грубым смехом, бывшим у него почему-то в обычае…

– Все еще вам мало! Ненасытная!.. Скажите, прелестная женщина, – добавил он с весьма пошловатым по своему намерению подмигиванием глаза, – вы и в любви не знаете пределов… своему любопытству?..

Она брезгливо поморщилась:

– Пожалуйста, не говорите мне ваших гадостей! Я терпеть не могу этого жанра… Доскажите лучше, что умирающий… Когда же, вы говорите, Государь был у умирающего?

– В четвертом часу утра сегодня.

– Какой ангел Государь! Стоил ли такой милости этот monstre, который со своими Линютиными, Бековичами¹⁶ и Гундуровыми хотел всех нас, дворян, по миру пустить!.. Скажите, и Государь оставался там до последней его минуты?

– Да, он уехал в половине седьмого, когда все уже было кончено.

– И до этой минуты никакого разговора у них не было, не знаете?

– Нет; когда Государь приехал, агония уже началась…

– Господин Хазаров! – доложил в дверях слуга.

Прытков протянул ей руку.

– Ну, прощайте, прелестная женщина!

Она слегка ударила по ней пальцами.

– Погодите, вам говорят!.. Скажи, что одеваюсь, принять не могу, – отпустила она докладывавшего. – И кто же на его место, – обратилась она снова к своему собеееднику, – известно?

– Неизвестно, – подчеркнул он.

– Вы, вы! – всплеснула она вдруг рукамии. – Признайтесь, что вы, милый Петр Владимирович!.. Мне говорили, что вы этого очень желаете сами…

– Кто вам говорил? – быстро и тревожно замотал он головой, спрашивая.

– Конечно, не скажу! Вы знаете, что я никогда никого не выдаю. Вы можете поэтому совершенно откровенно говорить со мной… Тем более вы знаете, что в этом случае исполнение вашего желания обрадовало бы всех нас ужасно…

Прытков осторожно оглянулся.

– Я знаю, что вы такая же умная, как и очаровательная женщина, и что с вами действительно можно говорить серьезно и не опасаясь… Я действительно не прочь был бы взять это дело в руки и, полагаю, не без пользы… для спокойствия России, – значительно примолвил он, – но тут повыше меня люди на примете…

– Кто такой?

– Во-первых, сам покойный указывал, слышно, как на лучшего себе преемника, на графа Кисловского… Он к тому же Линютину дядя родной и в Михайловском дворце большой друг, – не без ядовитости примолвил Прытков.

– На графа Павла Дмитриевича! – воскликнула Ольга Елпидифоровна. – Я у него обедала две недели тому назад в Париже. Ему слишком хорошо там, он не променяет своего посольства на незавидное наследство господина Ростовцова, он никуда оттуда не уедет, он мне это en toutes lettres¹⁷ сказал… Ну, кого же еще думают?..

– Князь Шастунов, лейб-гусар! – доложил еще раз слуга в дверях.

Она досадливо замахала руками:

– Ах, Боже мой, скажи, что занята, что не принимаю…

Слуга удалился.

Прытков торопливо подсунул большую, круглую, в золотой оправе, одноглазку под правую бровь и направил ее на красивую барыню, стараясь придать всему чиновничьему облику своему выражение самого тонкого светского лукавства:

– Граф Леонид Александрович запретил? – пропустил он шепотом и хихикая. – Скажу непременно Ирме: она этого богача-князька ужасно к вам ревнует. Успокою ее, бедную, донесу, что вы его к себе не пускаете.

– Вы опять со своим вздором! – строго возразила она, пожимая плечами. – И когда это вы успеваете среди таких серьезных занятий, удивляюсь, ко всяким Ирмам ездить?..

– Не могу жить без этих погибших, но милых созданий¹⁸! – возгласил, закатывая глаза, Прытков, тщательно и всячески старавшийся поддерживать свою ложную репутацию неистоваго женолюбца. – Ну, однако, прощайте, прощайте, очаровательница, – заторопился он, взглянув на часы, – я обещал князю Алексею Федоровичу[27]¹⁹ заехать к нему сейчас после панихиды и вот с вами заболтался…

Он схватил ее руку, высоко приподнял ее, чмокнул жирными губами, причем небольшие глазки его приняли прескверное выражение напускной страстности и, проговорив скороговоркой: «Ручка одна – целый мир блаженства!», быстро повернул налево кругом и направился к двери, закидывая на ходу правою ногой вперед с каким-то специальным, далеко не изящным ухарством.

– Когда же мы увидимся? – крикнула ему вслед хозяйка. – Мне так много еще сказать вам…

Но из другой комнаты несся уже его оглушительпый хохот и возгласы какой-то словно неслыханной радости.

– Граф Леонид Александрович! – тянул он на сей раз визгливым дискантом, как бы от преизбытка счастия. – Легки на помине, – мы вот только что с красавицей о вас говорили… Здравствуйте, здравствуйте!..

Ольга Елпидифоровна вскочила с места и побежала навстречу новому гостю.

Он стоял посреди комнаты, чуть-чуть улыбаясь на неестественные изъявления чувств чиновного проходимца, каким был для него в душе Прытков, и глядя, как тот мял и прижимал руку его ко груди своей, с учтивым спокойствием прирожденного барина, проведшего всю жизнь свою в изысканном обществе и при дворе.

– Cher comte! Bonjour²⁰! – молвила, быстро подходя к нему, Ранцова. – Вы уже все знаете, разумеется.

– Да, – сказал он, почтительно и нежно поднося ее руку к губам и удерживая ее затем на миг в своей.

– Знаете ли вы, – обратился он к Прыткову негромким голосом, – что Государю доставлена час тому назад племянником Якова Ивановича предсмертная его записка?

– Он оставил предсмертную записку? – воскликнул тот, задергав в объявшей его вдруг тревоге головой уже так, как будто хотел отвинтить ее и скинуть с плеч.

– И Государь, принимая ее, изволил сказать: «Яков Иванович оставил нам этою запиской завещание, которое мы должны свято исполнить». Его Величество сказал это очень взволнованным голосом, со слезами на глазах, – благоговейно примолвил Наташанцев.

– Значит, все у них там, в комиссии, останется теперь по-прежнему, le même, esprit révolutionnaire²¹! – вскрикнула Ольга Елпидифоровна.

Он наклонил только голову и слегка развел руками.

– Останется, может быть… и даже вероятно, – подтвердил Прытков, подымая вдруг глаза и с соверщенно изменившеюся, уже бодрою интонацией в голосе, – но последнее слово все-таки не этим господам принадлежит. Положения, которые выработаются редакционными комиссиями, поступят в Главный комитет, a потом и в Государственный совет, – a там мы еще увидим, как все это пройдет!..

Граф молча поглядел на него и как бы недоверчиво и невесело повел губами.

Прытков мгновенно вскинулся и стал прощаться.

– Да, – словно припомнил Наташанцев, – то, что я сообщил вам сейчас, Петр Владимирович, не секрет, сколько я понимаю, и в настоящую минуту, вероятно, известно всем, кого это интересует, но я был бы обязан вам, если бы вы не говорили, что слышали это именно от меня…

Тот схватил его руку обеими своими и опять притиснул к лацкану своего вицмундира.

– И самому князю Алексею Федоровичу не скажу, от кого узнал, и ему не скажу, будьте покойны! – загоготал он, надрываясь своим неизбежным смехом. – Прощайте, ваше сиятельство, прощайте, очаровательница!..

– Погодите, – возгласила она, – я вас не пущу прежде, чем вы мне не дадите слова известить меня двумя словами, как только узнаете, кто будет назначен на место Ростовцова. Вы знаете, что граф Леонид Александров и я – могила!..

– Вам очень хочется знать первой?

– Да, очень.

– Ну хорошо, извещу!

– Слово?

– Слово.

Он исчез.

– Quel monsieur impossible! – тут же свысока проговорила по его адресу Ольга Елпидифоровна и, обращаясь к своему поклоннику. – Et vous, cher, как вы милы, что приехали сегодня раньше обыкновенного! – проговорила она, озирая его из-под полуопущенных ресниц долгим, проницающим взглядом.

Он в свою очередь засиял счастием, осторожно продел под локоть ее руку и, приникнув к ней губами, с наклоненною головой, медленно повел «очаровательницу» в гостиную.