^1-…Душа ея

Была из тех, которым рано все понятно.

Для мук и счастья, для добра и зла

В них пищи много, только невозвратно

Они идут, куда их повела

Случайность, без раскаянья, упреков

И жалобы^-1.

Вернувшийся на следующий день Троекуров успокоил все тревоги Сашеньки, которая под впечатлением происшедшей накануне сцены всю ночь спать не могла. Он доказал ей, что ничего такого особенно «ужасного», как выражалась она, тут не было, что, конечно, можно пожалеть о том, что «maman чересчур разгорячилась и прогнала этого господина со слишком большим треском, вследствие чего он может почитать себя в некоторой мере оскорбленным ею, – но что рано или поздно она все равно вынуждена была бы закрыть ему двери своего дома»… «Он вам родня, – говорил Борис Васильевич, – и я очень понимаю, что вам его жаль, жаль и что maman с ним так строго поступила, a с другой стороны, что и сам он, как я понимаю, какой-то озлобленный неудачник, которого ждет самое печальное будущее»…

– Да, – говорила Александра Павловна, – потому что в этом, главным образом, виноват не он, a то, как его воспитали. Вы знаете теперь дядю Овцына. Тетя умерла, когда Ире не было еще девяти лет, и он остался на руках отца. A тот ничего в жизни, кроме своих belles phrases², не делал и в карты играл. Он совсем иногда забывал о бедном мальчике, по целым дням не возвращался домой, забывал кормить его и одевать. Ира к нам тогда через всю Москву бывало во всякую погоду пешком ходил обедать… Он сначала был в пансионе, но не хотел там остаться потому, что там были у него богатые товарищи, которые смеялись над его порванными сапогами, жаловался он нам тогда… Он этого выдержать не мог. Тогда отец отдал его в гимназию и взял ходить к нему на дом повторять уроки одного семинариста, от которого, я знаю, и научился Ира всему тому вздору, который он говорит.

– Все это прекрасно, – возражал Троекуров, – но его «вздор», однако, не такого сорта, чтобы быть терпимым… Из того, например, что у него вырывается громко, при всех, можно себе представить, что он проповедывал кузине вашей, княжне Кире, в течение тех бесконечных часов, которые проводил он до сих пор с нею совсем почти наедине… Как мы с вами теперь, Сашенька, но без тех же прав, как мы на это, – заключил он, улыбаясь и целуя ей руку.

– Кире нечего научатся от него, Борис, поверьте, – молвила с такою же улыбкой счастливая невеста, – она гораздо умнее его.

– Положим. Ну, a сами вы на месте maman, – почти строго проговорил он, – потерпели бы вы, чтобы в вашем доме проповедывали все это девушке, сироте, которой вы заменяете мать?

– Нет… Конечно, нет! – согласилась невольно Сашенька со вздохом внезапного облегчения.

Такое же облегчение почувствовала и Марья Яковлевна, узнав об аппробации ее поступка будущим ее зятем, который все более и более подымался в ее глазах на степень неопровержимого авторитета. Она воссияла вся и в неоспоримом уже теперь для нее сознании своей правоты решила отнестись как можно «снисходительнее» к «этой сумасшедшей Кире», какою почему-то представилась ей в ту минуту ее мятежная племянница, «которая вечно на стороне этого скверного мальчишки стоит».

Но она никак не ожидала того, чем в тот же день должна была озадачить ее эта племянница.

Минут за десять до обеда весь дом по обыкновению собрался в большой белой гостиной в ожидании оповещения буфетчиком торжественного: «кушанье готово!» Недоставало только Киры. «Дуется еще, пожалуй, со вчерашнего, но сойдет», – тревожилась внутренно Марья Яковлевна и с обычною своею торопливостью и нетерпением обратилась к карлику Памфилу Ивановичу:

– Сходи сойчас наверх к княжне и спроси, будут ли они кушать?

Но в это время сама княжна появилась в дверях комнаты.

– А-а! Здравствуй! – протянула Марья Яковлевна, приветливо улыбаясь ей. – Я сегодня проспала, не выходила к завтраку, не видала тебя еще… Здорова?

Кира наклонилась безмолвно и холодно.

– Письмо какое-то было тебе загородное, принесли с моими, – я послала к тебе. Получила?

– Как же, благодарю вас…

– Из Петербурга по штемпелю, – продолжала г-жа Лукоянова, – от кого это? – спросила она небрежно.

Кира помолчала, подняла потом глаза на тетку и проговорила медленно и отчетливо:

– Я в Петербург переезжаю, так это об этом…

– Что-о? – вскрикнула и так и замерла Марья Яковлевна.

Княжна молча вынула из кармана исписанную почтовую четвертушку и протянула ей.

Все бывшее в комнате подняло на нее вопрошавшие и недоумелые глаза, пока Марья Яковлевна, приняв от нее листок задрожавшею нервно рукою, принималась жадно разбирать его.

Кира обвела кругом себя спокойным и как бы невольно насмешливым взглядом. Как ни была она сдержанна, но зорко глядевший на нее Троекуров прочел в этом взгляде какое-то презрительное торжество: «А вы думали, в самом деле, что я способна буду терпеть долее вашу компанию!» – словно говорил он.

Письмо было от старой камер-фрейлины Охвостовой, приходившейся теткой покойной матери Киры, – особы, пользовавшейся уважением и даже известным влиянием в придворных сферах, – и говорило следующее:

«Ma chère enfant, —

– Tenant fort à cœur de vous prouver tout l’intérêt que je prends à votre position d’orpheline, je me suis empressée de soumettre à qui de droit le désir que vous m’exprimez dans votre lettre. Une circonstance fortuite et très inattendue, le mariage de la baronne de Hagern avec le jeune comte Nataschantzef, étant venue tout particulièrement en aide aux démarches que je faisais en votre faveur, je me fais une vraie fête de vous annoncer que votre demande a été gracieusement agréée par Son Altesse Impériale et a déjà même obtenu Tassentiment Suprême. Je suis heureuse de vous dire que vous devez cette haute faveur tant aux éminents services rendus à la patrie par feu le prince votre père, qu’à l’impression toute favorable faite par votre personne elle-même sur Son Altesse Impériale, à laquelle vous avez eu l’honneur d’avoir été présentée à Bade et qui en a gardé un très bon souvenir…[22]

Княжна Кубенская назначалась фрейлиной к одному из «малых» дворов. В письме читалось далее, что официальную бумагу о назначении своем она получит на днях через московского генерал-губернатора, после чего советовалось ей поспешить приездом, так как баронесса Гагерн, преемницею которой должна была поступить она, покидает двор, уезжая в Курляндию к родным до свадьбы, назначенной после Пасхи. Писавшая заключала повторительным поздравлением с высокою милостью, которой удостоивалась княжна, и приглашением, по прибытии в Петербург, остановиться у нее, Охвостовой, пока не опростается во дворце, где должна была жить Кира, апартамент ее предшественницы.

Марья Яковлевна, начавшая было читать громко, не в силах была дойти до конца. Она каким-то беспомощным движением опустила руку с письмом и подняла на Киру не то оскорбленные, не то опечаленные глаза.

– Не ожидала, признаюсь, – проговорила она, – побольше, кажется, доверия от тебя заслуживала!

И переходя для большей язвительности с ты на вы:

– Я, вы очень хорошо знаете, никогда ни в чем вам не препятствовала; как для себя лучшим почитали, так всегда и делали, a я, тетка вам родная, в стороне стояла, и только гляжу иной раз и… удивляюсь только… Так прятаться от меня и бежать теперь, сюрпризом, из моего дома, я уж и не знаю, для чего вам понадобилось…

Ноздри Киры надменно раздулись.

– Не в моих привычках прятаться и бегать, тетушка, – промолвила она с насилованною усмешкой, – и никакого сюрприза я не намерена была вам делать. Не говорила я вам об этом раньше потому, что не знала, будет оно или не будет, a тешить себя и других пустыми чаяниями я не люблю.

Глаза Марьи Яковлевны заискрились – но, заметив тревожные лица, с какими следили за нею Александра Павловна и ее жених, она воздержалась, как гомеровский Одисей, от «крылатого слова», и проговорила, как могла только спокойнее, между тем как губы ее еще нервно вздрагивали:

– Конечно, в петербургском дворце поинтереснее для девочки, чем на Арбате сидеть… Могу только поздравить тебя с этим… И скоро ты таким образом думаешь ехать?

– Как соберусь, тетушка… Вы читали, la tante Okvostof³ пишет, что надобно скорее…

– И к Сашенькиной свадьбе, разумеется, не приедешь?

– Постараюсь… если только можно будет… – промямлила Кира.

Эти вопросы, видимо, докучали ей…

Александра Павловна поспешила вмешаться. Она поднялась с места и, подойдя к кузине, обняла ее:

– Зачем загадывать заранее, maman? – веселым тоном заговорила она. – Приедет, я уверена, если пустят; a если нет, так ведь она не виновата будет…

– Как не виновата птица, попавшая в раззолоченую клетку, – в унисон этому тону промолвил Троекуров.

Кира быстро подняла глаза и вопросительно воззрилась на него. «Что это: укор или предупреждение?» – словно говорили они. – «Что вам будет угодно!» – отвечали им невозмутимо глядевшие на нее его глаза…

– Кушанье готово!..

И вслед за появившимся в дверях красноносым Архипом влетел в комнату Шигарев:

– Ну, была игра, могу сказать, была! – хохотал он, мотая головой и голосом Садовского в роли Расплюева⁴. – Боксом то есть, настоящим боксом, насилу ноги унес!..

– Где это, батюшка, кто тебя обидел? – заголосила, вся внезапно взрываясь, Марья Яковлевна, которую всякое подобное шутовство имело постоянно способность развлекать и тешить, как бы ни была она озабочена.

– A все же она умница моя разумница, Аглая! – гаерничал он. – Ведь я ее в Питер-то послал, помните, сыном напугал, что он будто на француженке-актрисе жениться хочет.

– Ну как же, да! Что ж она, вернулась?.. И с сыном экспликация была? – допрашивала уже с тревожным любопытством хозяйка.

– Само собою, – отвечал шут, продолжая надрываться, – «Basile mon fils», вы понимаете, забрыкал и руками, и ногами: «Откуда вы, мол, это выдумали?» A она ему: «Я, говорит, знаю, ^5-que vous voulez épouser cette vilaine Lucie Ladrague». A он ей: «Vous mentez, maman!» A она ему: «Comment est ce que vous osez!^-5» A он ей: «С такою непроходимою, как ты, все очень можно»…

– Что это, батюшка! – вскликнула, прерывая его, Марья Яковлевна. – Сын ее в глаза дурой назвал?

– Ну не назвал, a в том же роде, должно быть, сказал, – объяснил не смущаясь Шигарев, – только она, разумеется, сейчас меня и выдала: «Вот, мол, кто меня насчет этого напугал». «Basile mon fils» на это гусарскую свою прыть вперед: «Я говорит, его, то есть меня, грешного, за это на дуэль вызову!» С этим она и уехала. Приезжает она вчера сюда, за мною сейчас шлет. Я, само собою, поспепил: потеха будет, чувствую… В самом деле, гляжу, глазища-то у нее в кегельные шары выросли, так и норовят коном меня сбить. С первых же слов так и огорошила: ^6-«Vous courez un grand danger, monsieur Шигарев, – говорит, – vous savez comme mon fils Basile tire bien du pistolet». – He слышал никогда, говорю, a если действительно, так чего ж лучше! – A она мне на это: «Ne plaisantez pas, parce qu’il veut vous tuer pour avoir voulu le calomnier à mes yeux»… Hy, знаете, я так и помер… A она тут и пошла, и пошла. Vous savez, говорит, que semer la zizanie – и откуда ведь слова такие берет? – entre une mère et un fils est un grand péché devant Dieu et un crime contre les lois du gouvernement’⁶…

– Что вы! – так и прыснула Марья Яковлевна, замахав от избытка удовольствия своими большими руками.

– Обед подан, maman, – напомнила ей Александра Павловна.

– Ну пойдемте, пойдемте!..

«Аглаина глупость», по выражению Марьи Яковлевны, продолжала служить мотивом разговора и во все время обеда. Разговаривали, впрочем, почти исключительно она и ее гость. Троекуров невольно то и дело поморщивался, и невеста, его, замечая это, поглядывала на мать и несколько раз пыталась навести ее на какой-либо другой предмет беседы. Но Марья Яковлевна чувствовала себя на верху блаженства от скоморошеских выходок Шигарева; она вторила ему и поощряла на новый вздор, поддакивая, подмигивая и одобрительно покачивая головой. О «сумасшедшей» и «неблагодарной» племяннице она видимо позабыла и думать в эту минуту…

A та, сжав вдумчиво брови и не прикасаясь почти к своей тарелке, сидела погруженная в глубокое внутреннее раздумье – только зеленые непроницаемые глаза ее подымались иной раз как бы украдкой на жениха ее кузины и с выражением какой-то будто неудовлетворенности опускались опять. Он это замечал и в свою очередь взглядывал на нее от времени до времени, пощипывая усы и не то рассеянно, не то задумчиво усмехаясь.

Едва встали из-за стола, как Александру Павловну поманила к себе пальцем Катерина Борисовна и проговорила ей таинственно на ухо, что ее «наверху» ждет швея «насчет кофточки».

– Опять что-нибудь примеривать? – спросил, пожимая плечами, Троекуров.

– Что делать! – чуть не жалобно молвила извиняясь Сашенька. – Я сейчас приду, Борис… Это вы знаете, кто пришел? Наша protégée Анфиса, которая вам вещи и картины отправляла, и вы так еще были довольны ею…

Она нежно кивнула ему и побежала.

Он достал папироску из портсигара, закурил ее…

Все прошли уже в гостиную. Слуги принялись убирать со стола. Одна Кира стояла лицом к окну и безмолвно глядела на улицу.

Он двинулся с места, мимо нее.

Она внезапно обернулась к нему:

– Как вы сказали: «золоченая клетка»?

Троекуров с удивлением посмотрел на нее: так странно было это неожиданное обращение к нему после того явного недоброжелательства, какое он до сих пор имел право видеть по отношению себя в каждом ее взгляде, в каждом движении.

– Так точно, княжна, – ответил он учтиво и холодно.

Она скрестила руки на груди и уперлась затылком к раме окна. Слегка прищуренные глаза ее обратились в одну точку в стене…

– Вы осуждаете меня! – медленно уронила она.

Невольная улыбка скользнула по губам Троекурова. «Она объяснения хочет – к чему?» – пронеслоеь у него в мысли.

– Вы желаете моего мнения? – спросил он помолчав.

– Да!

– И позволите сказать его с полною откровенностью?

– Конечно!

– Извольте! – улыбнулся он еще раз. – Мне кажется, вам и так тесно, a от золотой проволоки кругом шире не будет…

– Так хоть выше! – быстро проговорила она, не дав ему продолжать. Что-то горькое и надменное зараз зазвучало вдруг в ее голосе. – Меня не любит здесь никто, я знаю… и не удивляюсь, pour être aimée il faut être aimable⁷, a я… Что же делать, я в этих рамках не могу…

– A там что же вы думаете найти? – тихо спросил он.

– Выше… шире… Я вам сказала, – глухо отвечала она не сейчас, все так же не отрываясь взглядом от стены.

– A потом?

– Не знаю… Увижу!

Он зорким, скептическим взглядом бывалого петербургского человека воззрился ей в лицо.

Но он не прочел на нем того, что заподозрил на миг в ее словах. Недосказанная мысль захватывала далее тщеславного женского расчета, который думали прозреть в ней его сообразительность и «бывалость»… Его самого как бы подняло вдруг что-то. Он объяснил себе вдруг нежданность и стремительность ее речей. Брови его вдумчиво сжались:

– Вы думаете… действовать? – проговорил он, растягивая. – Положим, вы успеете… Но дела бывают разные, княжна, хорошие… и недобрые…

Она в свою очередь глянула ему прямо в глаза широко раскрытыми, заискрившимися глазами:

– Вы думаете, я зла, потому что вижу зло там, где оно есть?.. A вы его не видите?.. Сами вы счастливы… или почитаете себя счастливым, – добавила она с какою-то как бы бессознательною презрительностью, – но неужели вы полагаете от этого, что весь окружающий нас мир – совершенство из совершенств?

Он закачал головой:

– Нет, и я даже, смею думать, имел более вас случаев убедиться, насколько в нем несовершенства. Но я знаю и то, что ненавистью никогда еще дурное положение не переделывалось в хорошее в этом мире, – сказал он, смягчая по возможности тоном голоса то, что могло бы показаться ей оскорбительным по сущности.

Ноздри ее вздрогнули.

– Надо прежде всего знать и возненавидеть дурное, – подчеркнула она, – чтоб уметь делать добро…

– Не наоборот ли? – возразил Троекуров. – Не начать ли с горячей любви к добру?.. Вы поймете это, Кира Никитишна, – промолвил он с оттенком дружеского участия, – когда сами полюбите…

Она свысока и иронически прервала его:

– Да, да! Старый шиллеровский рецепт

и вы полагаете, что у женщин теперь не может быть других задач и дороги менее избитой?

– Попробуйте, если верите в это! – отвечал он с каким-то небольшим выражением жалости.

Зеленые глаза ее замерцали словно две крупные звезды:

– И не раскаюсь, конечно!..

Она быстро отделилась от окна и с зардевшимся лицом безмолвно прошла мимо него по направлению к гостиной.

– Странная какая! – сказал Троекуров, глядя ей вслед. – Но что может из всего этого выйти в петербургском дворце?.. Любопытно!

Вернувшаяся «с примеривания» Сашенька застала его одиноко курившим у того же окна, у которого происходил разговор с Кирой.

– Вы меня все ждали здесь одни? – спросила она.

– Ждал… как всегда…

Он тихо взял ее руку и с какаю-то особенною нежностью прижал ее к губам.

О беседе своей с княжною он не счел нужным передавать ей.