Oui c’est demain, oui c’est demain

Que l’on nous marie¹…

Спальни обеих кузин расположены были в двух смежных, довольно просторных, но низких комнатах, на антресолях барского дома Марьи Яковлевны, весь бельэтаж которого, за исключением собственной ее спальни и туалетной, состоял, по обычаю, из одних приемных покоев. Кроме дверей, выходивших в тот же длинный и узкий коридор, упомянутые «опочивальни барышень», как назывались они в доме, не сообщались между собой: их разделяла сплошная, хотя тонкая перегородка, обтянутая с обеих сторон одними и теми же голубенькими обоями, с того же цвета ситцевыми занавесами и обивкой мебели в обеих комнатах (так было устроено нарочно Марьей Яковлевной в пору ее первого, мечтательного чувства и никогда еще в ту пору невиданной ею племяннице, когда после смерти князя Никиты Кубенского вызывала она ее жить к себе на положении «второй дочери»). С комнатой же Сашеньки соединялась внутренней дверью комната ее няни, Глафиры Савельевны, болезненной и довольно ворчливой старушки, которую Александра Павловна тем не менее очень любила, не умея и заснуть иначе, как если эта старушка-ворчунья «затычет ей одеяльце» под ноги и перекрестит ее большим крестом, со лба к «душке» и к оконечности плеч, на сон грядущий. За спальной княжны находилась узенькая в одно окно каморка, служившая помещением ее горничной, рябой Агафьи, которую она не любила и, кроме самых необходимых приказаний, не удостоивала ни словом разговора.

Простившись с Марьей Яковлевной, кузины отправились одновременно к себе.

– Кира, – молвила, подымаясь за нею по лестнице, Сашенька, – какую еще глупость сказала тебе эта княгиня Шастунова, за которую ты так ей ответила? Я не поняла хорошенько.

– Я очень жалею теперь, что даже дала себе этот труд! – сказала нехотя княжна. – Таким существам не отвечают. Она хотела меня уколоть тем, что я бедная и что никакой parti convenable не захочет меня в жены.

– Ах, comme elle est bête²! – воскликнула с негодованием Александра Павловна. – Разве непременно из-за богатства женятся?.. Разве я богата, например? – невольно вырвалось у нее к этому.

– A все-таки нашла le parti convenable demandé³? – с холодною усмешкой договорила ее мысль Кира, оборачиваясь к ней с площадки перед коридором, до которой дошла она тем временем.

Сашенька быстро поднялась к ней в свою очередь, обняла ее за талию и прошептала ей на ухо прерывающимся от волнения голосом:

– Завтра, Кира… завтра… все решится!..

– Поздравляю! – уронила та с высоты губ… И насмешливая улыбка скользнула по ним. – Как люди иногда умирают вовремя! – домолвила она.

Сашенька испуганно шевельнула бровями:

– Какие люди, кто умирает?

– A эти, как их? Остроженко père et fils⁴… До этого счастливого события твоя мать не хотела и слышать…

Александра Павловна замахала руками:

– Ну, что об этом говорить, Кира! Ты знаешь, мне это все равно – я его полюбила, когда он был разорен, и пошла бы за него и тогда…

– Ну, прощай! – перебила ее княжна и двинулась с места.

Кузина удержала ее за руку:

– Кира, милая, – и она робко и жадно глянула ей в лицо, – я хотела тебя спросить, скажи, как ты его находишь?

– A тебе мало своего, нужно еще мое мнение?..

И слегка раздувшиеся ноздри Киры словно договорили: я бы не спрашивала ни у кого!..

– Comme il est bien, n’est-ce-pas⁵?..

Счастливой Сашеньке так хотелось на это отклика в эту минуту.

– Д-да… пожил много! – протянула, не отвечая прямо на вопрос и каким-то странным тоном княжна.

– Что это значит?..

– Нет, так… отец мой покойный говорил бывало… про иных, – объяснила она рассеянно и неопределенно. – A тебе Мохова не жаль? – спросила она неожиданно, с обычною ей короткою усмешкой.

– Ах, Кира, что это! – воскликнула, вся вспыхнув даже, Александра Павловна.

– Напрасно! Этот любил бы тебя, кажется, совсем по-твоему. Ведь ты идеалистка…

– A разве… И к чему это я тебя все спрашиваю! – прервала себя досадливо Сашенька. – Ты уж всегда такая!..

– Какая это?

– Недобрая… Сама никого не любишь и… Но Бог с тобой, я не сержусь.

Она в мгновенном порыве закинула ей руку за шею и поцеловала в щеку:

– Je suis si heureuse⁶! – прошептала она. – Прощай, спи хорошо!..

– Прощай!..

Они разошлись по своим комнатам.

Едва вошла к себе Александра Павловна, как из комнаты ее няни выглянуло маленькое, отцветшее лицо Лизаветы Ивановны.

– A я вас все поджидала, сокровище мое, – выговорила она, идя навстречу девушке, и, захватив обе ее руки в свои, принялась целовать их.

– Что это вы, Лизавета Ивановна! – воскликнула та, краснея и отымая их у нее. – Поцелуемся и так!

Она обняла ее.

– Давно не видала вас, голубушка моя, так с радости! Очень уж я вас люблю всегда за смирение ваше и тихость… По закону, ангел мой, по Христову, так и надо! A то, сами знаете, в мире нынче злоба одна!..

– Ах, не говорите, милая! На свете так хорошо, и все мне кажутся такими добрыми, такими… Вы знаете, – и голос Сашеньки так и замер от пронимавшего ее блаженного волнения, – ведь кончено все, завтра…

– Насчет это чего «завтра»? – недоумело спросила Лизавета Ивановна. – Невдомек мне…

– Ах, Боже мой, да ведь вы были у Троицы, a мы в Петербург ездили, a за это время…

И Сашенька в спешных, прерывавшихся словах передала ей о нежданном происшествии, сделавшем возможным то, о чем давно знала Лизавета Ивановна, о чем они вдвоем в продолжение двух лет переговаривались с тихими слезами в этой самой спальне, в эти поздние часы пред сном, и об осуществлении чего маленькая особа, не говоря своей приятельнице, еженедельно ставила свечи пред иконами Спасителя и Божией Матери Иверской.

Она так и всплеснула руками:

– Въявь, ангел мой, въявь десница Вышнего над вами! – воскликнула она с восторженым лицом. – Возблагодарим Отца Небесного!

Она обернулась на угол, в котором над белевшею своим свежим бельем кроватью Сашеньки зажженная лампадка освещала темные лики старинных икон, и зашептала умиленным голосом: «Свете тихий святыя славы бессмертнаго Отца Небеснаго, святаго блаженнаго, Иисусе Христе! Пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний, поем Отца, Сына и Святаго Духа…»[12]

Она упала на колени, лбом в землю, договорила молитву уже неслышным шепотом, встала, еще раз обняла девушку. Слезы стояли у той на глазах.

– Ну, а теперь, ангел мой, сказывайте: самый вот это, значит, и есть господин, военный, что с вами в дверях разговаривал, как я ушла-то снизу?

– Он, он самый, милая! Нравится он вам, скажите? – спрашивала торопливо Сашенька.

– Как не нравится! Видный из себя, молодой еще, вполне вельможественный барин, видать! Разве бы вы себе дурного выбрали, ангел мой? – улыбалась радостно маленькая особа.

– Он такой благородный, храбрый, Лизавета Ивановна!

– Чего уж, золотая моя, за Христа и Россию в боях с неверными агаряны кровь свою проливал! Сочтется это ему, ангел мой, сочтется в вышних, потому, как грешен и он, – вольно или невольно, а грешен, как всяко дыхание земное, – а только впишется ему там претерпенное им за его иройство, это верно! Весы-то на спасение ему и перетянут…

Лицо Александры Павловны отуманилось вдруг:

– Я спрашивала про него Киру, как она его находит… Она так странно ответила мне…

Лизавета Ивановна глубоко вздохнула вдруг и наклонилась к ее уху:

– Одержима она, милая, одержима! – выговорила она чуть слышно.

– Что это вы! – воскликнула Сашенька почти испуганно.

– Духом гордыни и возмущения обуяна… Смущает он ее, ангел мой, да!..

– Кто это, вы думаете? Иринарх?

Та закачала отрицательно головой:

– Что этот, милая. Так, с жиру мелет; разве бы стала она его пустые слова слушать!.. Враг, враг человеческий, – вот кто!.. – Лизавета Ивановна даже вздрогнула и перекрестилась. – За нее молиться надо, ангел мой, молиться, – вот что!

– Ну, вы, полунощницы, полно языки-то чесать! – забрюжжала, входя в спальню с ночною сорочкой Александры Павловны на руке, старая няня ее. – Второй час в начале, и по постелькам пора!..

– Давно не видались, Глафира Савельевна, матушка, так вот и загуторили на радостях-то, – молвила ласкательно и извиняясь Лизавета Ивановна.

– А мне вас до петухов глаз не смыкаючи дожидаться!.. Ну, ладно уж, ладно, буде! – усмехнулась старуха, отстраняя морщинистою рукой обнявшую ее маленькую особу. – Тут вам что ль, на диване стелить, аль у меня в комнате заночуете?

– Здесь, няня, здесь! – воскликнула Сашенька. – Ты только не ворчи, мы будем с Лизаветой Ивановной потихонечку, потихонечку разговаривать, не помешаем тебе спать!

Старушка раздела ее, уложила, «затыкала» одеяло под тюфяк и, перекрестив ее, задула стоявшие на туалете свечи, вышла и заперла за собою дверь.

Лизавета Ивановна, скинув в свою очередь платье, при чем как-то боязливо оглядывалась и ежилась всем своим маленьким и зябким тельцем, стыдливо нырнула под старую шубку Сашеньки, служившую ей одеялом, и, осенив трижды крестным знамением себя и свою подушку, уложилась головой на сложенные руки и воззрилась ласково улыбавшимися глазками на молодую свою приятельницу, лежавшую против нее с рассыпавшимися по белой наволочке роскошными черными волосами, по которым дрожа играл красноватый цвет зажженной пред иконами лампады…

И долго еще среди ночной тиши раздавались их задушевные и тихие, как детский лепет, речи.

А по другой стороне стены княжна Кира, раздевшись, отпустила свою горничную и в широком ночном пеньюаре села за стол, оперлась головою на обе руки и принялась за чтение книги, принесенной ей Овцыным. Но Былое и Думы бойкого беллетриста с их сверкающим, как фейерверочные огни, рассказом не в силах были преодолеть то чувство грызущей тоски, которою чувствовала она себя охваченною… Она встала и зашагала бесшумно по комнате, сжав брови и поводя кругом своими зелеными, заискрившимися теперь на воле глазами, словно красивая пантера в своей клетке.

«Душно здесь!» – проговорила она про себя, подошла к окну и, отдернув занавеси, отворила форточку… Струя морозного воздуха вместе с лунным сиянием ворвалась к ней в комнату… «Простудится можно», – пронеслось у нее в мысли. Но она тут же презрительно улыбнулась и, сложив на груди свои обнаженные до локтя руки, встала прямо навстречу леденившей ее мзге⁸ и устремилась широко раскрытыми зрачками в далекое небо, будто вызывая его и мигавшие на нем бесчисленные звезды на какой-то таинственный, смертельный – и бесцельный бой…