– Милочка моя, княгинюшка, прелесть моя, – вбегая в будуар княгини, щебетала Ольга Елпидифоровна обычные ей ласкательные эпитеты по адресу своей покровительницы, стараясь придать голосу своему и наружности выражение полной беззаботности и веселости, – вы за мной посылали! Как вам не стыдно! Неужели вы думаете, что я бы сама… Но я ужасно заспалась сегодня, не успела еще… Княгинюшка моя, голубушка!..
И она с разбега кинулась обнимать и лобызать ее.
Целованья эти приходились, по-видимому, по вкусу Аглае Константиновне: она только подставляла под свежие губы барышни то одну щеку, то другую, прищуривая при этом один за другим круглые глаза свои и отвечая на каждый получаемый ею звонкий поцелуй не менее звонким вздохом.
– Голубушка моя, княгинюшка, – вскликнула Ольга, – вы решительно нездоровы! У вас голова болит, да?.. Вы так вздыхаете… Что с вами?..
– Ты меня спроси, как я еще на ногах держусь после всего, что я вынесла! – забывая даже сказать это по-французски, – так глубоко сидело в ней огорчение, ответила на это княгиня.
– Боже мой, что же такое случилось?
– Lina et mon cher beau-frère ont décide de me faire mourir de chagrin1!.. И Аглая разразилась слезами…
Последовало объяснение, – объяснение подробное, бестолковое, нестерпимое, со вставкой в него всяких ахов, возгласов и посторонних подробностей, в котором на одном и том же плане стояли, как величины равномерные, и 2-«désobéissance» Лины, которую «эта madame Pereverzine et son neveu qui est un sans-culotte» совсем с ума свели, и огромный счет в douze mille francs за вчерашний день, и воспоминания об «infidélités» князя Михайлы, и «trois cent mille de dettes» (то есть, trois cent roubles), приписываемые «au jeune comte par cette princesse Dodo qui est méchante», и «cette folle de» Надежда Федоровна, влюбившаяся на старости лет в Гундурова, и на место которой Аглая теперь не знает кого взять, и наконец «Larion», который наговорил ей таких «impertinences» за то, что она любит «prendre le thé avec monsieur Зяблин», каких она в жизнь свою никогда еще не слыхала, и даже «il у avait un moment»-2, когда она «совсем, думала, что он прибьет ее»…
Ольга слушала, старательно изображая на лице своем внимание самого сочувственного свойства и говоря себе мысленно в то же время, что на месте князя Лариона она действительно «поколотила бы эту несносную дуру», от рассказов и жалоб которой у ней начинало уже нестерпимо ныть под ложечкой… Но во всем этом было то хорошее, что о ней и об Ашанине не было речи, что опасения ее, таким образом, оказывались неосновательными…
Как же выразить изумление и ужас нашей барышни, когда в заключение слезного повествования Аглаи Константиновны о ее горестях услыхала она следующие слова:
– И он (то есть князь Ларион) прямо, 3-en toutes lettres, объявил мне, уходя, что он не хочет, чтобы Лина épouse le jeun comte, что он этого мне не позволит… понимаешь ты это? не позволит à moi, sa mère, qui l’di mise au monde-3!.. и также то, что ты должна уехать отсюда.
Ольга в первую минуту не поверила ушам своим:
– Что вы сказали? Я… уехать?..
– Да, сегодня же, il l’exige, ma chère4! – повторила, утирая глаза, княгиня.
«Все знают!» – громовым ударом отозвалось у барышни в самой глубине ее существа…
Но она не склонила головы под этим ударом, она надменно подняла ее, напротив, и, глядя на хозяйку во все глаза:
– За что же наносится мне это оскорбление? – твердо проговорила она. – Чем я провинилась, можно узнать?
– Это он за то возненавидел тебя, ma chère, – захныкала та ей в ответ, – что ты говоришь про него, что он amoureux fou de sa nièce…
Ольга так и вскочила, всплескивая руками:
– Но кому же, кому же я когда-нибудь это говорила?.. Ведь никому на свете, кроме вас одной… из моей преданности к вам… Кто же мог сказать это ему?
Аглая захлопала глазами, как бы удивляясь такому вопросу:
– Я, Ольга, c’est moi qui le lui ai dit5; он требовал непременно, чтоб я сказала ему, кто мне сказал про это, я и сказала…
– Вы! вы решились!.. Так вы забыли, что я умоляла вас не говорить… что это может повредить мне, отцу моему… и вы клялись, божились на образа, что никто не узнает… И вы теперь…
– 6-Mon Dieu, Olga, comme tu es drôle, – перебила ее недовольным тоном Аглая Константиновна, – конечно, je t’ai juré, что я ему не скажу, но я тебе говорю, что он был такой злой, что я думала un moment qu’il allait me battre-6; я ему и сказала.
Ольге стало вдруг так гадко, что поток упреков, готовый сорваться с ее языка, мгновенно стих и замер на ее устах. Она пристально и враждебно взглянула еще раз на эту тупую и бессердечную женщину и засмеялась язвительным, недобрым смехом:
– Я, конечно, не останусь ни часу долее в вашем доме, княгиня, но вы знаете, что я должна была играть вечером на театре, что из-за этого у вас до сих пор здесь гости, публика. Как же вы велите мне отвечать, – ведь все спрашивать станут, – почему этого спектакля не будет и отчего я уезжаю? Может быть, так и говорить всем прикажете, что князь Ларион Васильевич выгоняет меня отсюда потому, что он влюблен в свою племянницу, и употребляет все средства, чтоб она не выходила замуж, что я это заметила и предварила вас об этом из дружбы, а вы поспешили выдать меня ему, испугавшись, что он вас прибьет за то, что вы любите пить чай с господином Зяблиным? Ведь из того, что вы мне сказали, так, кажется, выходит?..
Не один «Калабрский бригант» умел, как видно, говорить с нашею княгиней: слова барышни доняли ее, что называется, до живья. Ей сразу представилось, что изо всего этого может выйти 7-«une histoire affreuse», сплетня, говор, скандал, который может дойти «jusqu’à Pétersbourg», что князь Ларион «qui n’est plus en faveur, mais qui a toujours une grande position dans le monde», захочет тогда оправдаться и отомстить ей, и может в таком случае написать «une lettre confidentielle à Sa Majesté l’Empereur»-7 про отношения ее к Зяблину – словом, ужасы неописанные!..
Она отчаянно замахала обеими руками:
– Что ты, что ты, Ольга, 8-mais tu es tout à fait folle!.. Ты, ты хочешь всем рассказывать! Разве ты не знаешь, что dévoiler des secrets de famille – c’est un crime, Olga-8!
Злое чувство засверкало в глазах барышни: ей любо было потешиться этим испугом, который внушала она своей «предательнице»…
– Это ваши тайны, а не мои, – хихикнула она, – мне-то из-за чего их хранить? Меня выгоняют отсюда; как же мне отвечать, когда спросят меня, за что? Солгать что ли на себя самое, поклеп какой-нибудь взвести, сказать, что я в вашем доме неприличное что-нибудь сделала, не это ли еще прикажете? – дерзко промолвила она, совершенно успокоенная теперь насчет собственной тайны и почерпая в этом необыкновенную смелость. – Уж не пожертвовать ли вам, в благодарность за поступок ваш со мною, моею репутацией de jeune personne comme il faut9?
Аглая захныкала в десятый раз с утра:
– Mais, mon Dieu, Olga, ты очень хорошо знаешь, что это не я, а Larion, что я тебя, 10-au contraire, всегда любила, потому что ты une fille d’esprit et aimable… И я ему говорила, что ты сегодня должна играть et qu’on ne peut pas te renvoyer aujourd’hui-10, но он ничего слушать не хочет!
– Очень вам благодарна за такое предстательство, – ответила тем же язвительным тоном барышня, – и очень жалею, что оно ни к чему не повело; вы видите поэтому, что мне ничего не остается, как рассказывать все, как есть.
– 11-Mais c’est impossible, Olga, tout à fait impossible! – вскрикнула Аглая Константиновна. – Что будут говорить про меня… и про всех… et puis Larion мне бы этого никогда не простил… Послушай, Ольга, – вдруг осенилась она блестящею мыслью, – я знаю, что ты une pauvre fille и что, когда ты не будешь жить у меня, ты много потеряешь… pour la toilette et le reste, что я тебе давала. Но я тебя не оставлю… я готова даже сейчас… j’irai jusqu’à mille roubles, ma chère, – с внезапным азартом выговорила Аглая, – только найти средство d’éviter le scandale-11?..
– Деньги! – вскрикнула Ольга, вся задрожав от негодования. – Вы предлагаете мне деньги, «mille roubles»!.. Да скажите, пожалуйста, княгиня, за кого же вы меня почитаете?.. Я могла принимать от вас все, когда я была у вас в доме своя, un enfant de la maison, – я себя, по крайней мере, почитала такою. А вы меня предали и гоните теперь вон, как собачонку какую-нибудь, и чтоб я не говорила, за что, вы мне сулите деньги… Знаете, княгиня, это мне просто смешно, – и она действительно захохотала нервным, пронзительным смехом, – у меня через месяц у самой будет сорок тысяч дохода, так вот мне что ваши «mille roubles»! Можете их отдать, кому угодно… хоть тому самому, с кем вы пьете чай с утра до вечера; ему, может быть, они нужны, а мне не надо!..
Аглая Константиновна была до того поражена этою нежданною выходкой, что ничего даже сообразить не могла. Это было нечто совершенно невероятное для нее и по смыслу речей, и по дерзости их. «La fille de Гисправник!» – неслышно бормотал только язык ее…
A у нее, у этой «fille de Гисправник», были козыри в руке – и она это понимала. Изгнание ее из Сицкого решало ее судьбу… Она могла колебаться, откладывать до этой минуты; теперь же все было кончено и решено в ее живой и сообразительной голове, план начертан, исполнение в ее воле… Она заговорила коротко, резко, чуть не повелительно:
– Вы, княгиня Шастунова, насплетничали на бедную девушку и теперь боитесь, чтоб она вам не наделала скандала… «mille roubles» готовы дать, чтоб его не было… Извольте, скандала не будет… и рубли ваши в кармане у вас останутся, – презрительно промолвила Ольга. – И не для вас я это делаю, прямо говорю, а для отца моего, на службе которого это могло бы отозваться… Да и то! – и она высокомерно качнула головой. – Одним словом, скандала не будет, потому что я не хочу. Но для этого вы должны сделать то, что я вам скажу.
Аглая Константиновна продолжала глядеть на нее, непомерно расширив зрачки и решительно не чувствуя себя в состоянии понять, как эта «девчонка», состоявшая у нее на побегушках, 12-«une autre Надежда Федоровна comme position»-12, – какими чудесами преобразилась она вдруг в эту дерзкую, решительную, «командующую ей» особу… И эти «сорок тысяч дохода», о которых она говорит… откуда это, что?.. «Во сне это или наяву я слышу?» – проносилось в голове Аглаи.
А в то же время она чувствовала себя в полной власти этой особы… Ей бы следовало окрыситься, протестовать против этой 13-«insolence», смутно сказывалось в ее сознании, следовало remettre cette donzelle à sa place»-13… A она, беспомощно ворочая зрачками и не отводя их от барышни, могла только выговорить робко и покорно:
– Что же я должна сделать, Ольга?..
– Скажитесь больной не на шутку, лягте в постель, – «закомандовала» тотчас та, – прикажите даже, чтобы послали за доктором в город, – он сам в постели второй месяц и не будет, – все равно, все будут знать… Вы скажете, что вам очень хочется видеть наш спектакль, но так как вы не можете на нем быть, то вы просите отложить его на несколько дней… С гостями вашими жениховаться вам очень не для чего: из важных уж никого нет, некоторые мужчины только… ваш молодой граф уезжает сегодня утром, я знаю… Я с своей стороны скажу, что охрипла и что мне нужно с отцом в город дня на два. А в это время и остальные отсюда разъедутся… да и мне самой будет уже не до спектакля, – многозначительно протянула Ольга, – таким образом никто ничего не будет знать, и мы разойдемся с вами, как порядочные люди.
– 14-Mais, Olga, ma chère, – жалобным голосом пискнула вдруг Аглая Константиновна, – мне очень скучно будет лежать в постели, si je t’ écoute-14!..
– Вы предпочитаете «скандал»? – коротко отрезала на это барышня.
Аглая испуганно заерзала на своем диване.
– 15-C’est vrai, что я сегодня в самом деле совсем, совсем больна от всех этих сцен, – заговорила она, как бы вспомнив вдруг, и тут же взялась за платок – утирать чаемые слезы, – le repos me fera du bien… Mais, Olga, ma chère, я не могу никого не принимать, мне нужно… Le jeune comte, par exemple-15, должен быть ко мне проститься.
– Да, – сказала Ольга, – он меня даже просил сказать вам и ждет, когда я приду с ответом. Этому я сама скажу, что нужно… А если monsieur Зяблин будет приходить к вам чай пить, – она взглянула на княгиню и свысока улыбнулась, – так это тем лучше: он, выходя отсюда, будет так усердно испускать вздохи, что напугает каждого насчет вашего здоровья.
Аглая опустила глаза не то стыдливо, не то самодовольно. Страх «скандала» нисколько не мешал тому сюсюкающему чувству нежного томления, которое неуклонно испытывала сорокалетняя барыня при одной мысли о страсти к ней «бриганта»…
– А теперь прощайте, княгиня, – молвила, вставая, Ольга, – примите мою благодарность за все ваши ко мне милости, прошедшие и настоящие, – подчеркнула она с коротким ироническим смехом. – Лину поцелуйте, если я ее не увижу… ей теперь не до меня, я знаю!.. А князю Лариону Васильевичу посоветуйте поостыть немножко – в его годы юношеский жар никуда не годится…
– 16-Olga, ma chère, – воскликнула на эти слова, как бы внезапно проснувшись, Аглая Константиновна, – il doit t’être arrivé quelque chose de très heureux, что ты вдруг стала говорить теперь avec tant d’assurance-16?
– Может быть… Не увидите, так услышите! – громко засмеялась на это барышня, поклонилась и вышла.