Никогда еще так угрюмо не проходил завтрак в Сицком, как в этот день. Отыгранный «Гамлет» словно унес с собою и весь тот дух оживления и веселости, которым дышало до сих пор молодое общество наших лицедеев. Все они как бы приуныли, как бы поопустились. Следы вчерашней усталости читались на их лицах, вместе с ощущением какой-то пустоты и того необъяснимого, но неизбежного беспокойства, которое овладевает каждым из посторонних лиц в доме, где между хозяевами происходит что-то неладное, как бы ни скрыто оно было от чужих глаз… А этим чем-то неладным так и пахло теперь в Сицком. Непонятный отъезд Надежды Федоровны, о конечной цели которого стало тотчас же известным во всех углах дома, отсутствие княгини за завтраком, тоскливое настроение княжны Лины и ее дяди, сквозившее сквозь их обычную приветливость и спокойный вид, пустые наконец места за столом (многие из приезжих дам еще обретались в объятиях сна, а московские женпремьеры, как оказывалось, уехали с раннего утра в город, пировать к Шнабельбергу, с тем чтобы вернуться вечером к театру) – все это вместе взятое претворялось в нечто тяжелое, гнетущее, впечатление чего каждый чувствовал на себе и чего никто как бы не имел силы стряхнуть и сбросить с себя… Разговор не клеился, начинаемые речи тут же обрывались и смолкали… Один, неизменно все тот же, «фанатик», ничего никогда не ведавший и в уме не державший, кроме «театрика» и участия своего в нем, жадно пожирал блюдо за блюдом и мысленно улыбался чаемому успеху своему в роли Синичкина, да успевший проспаться после попойки Толя Карнаухов усердно опохмелялся портвейном, тараторя в интервалах с полусонным еще дипломатом, промаявшимся все утро со своим катаром желудка.

Софья Ивановна Переверзина и Гундуров не сходили к завтраку. Ашанин, явившийся к нему ранее всех в надежде поймать приятеля и переговорить с ним (он упрекал себя за то, что как бы позабыл со вчерашнего вечера о его сердечных интересах), сидел теперь между Духониным и Факирским, внимательно наблюдая за всем, что происходило кругом него. Он с особым прилежанием следил за игрой физиономий княжны Лины и блестящего флигель-адъютанта и, ничего не зная, разумеется, о происшедшем у них объяснении, замечал с немалым удивлением, что между ними как бы вдруг переменились отношения: она глядела на Анисьева почти ласково каждый раз, когда он обращал к ней речь (их отделяла тридцатилетняя московская княжна, занимавшая почетное место одесную хозяйки, представительницей которой была теперь Лина), сама несколько раз первая заговаривала с ним… «Что же это значит?» – спрашивал себя Ашанин с невольною тревогой за Сергея, отсутствие которого здесь еще более увеличивало его беспокойство…

Уже все сидели за столом, когда в комнату влетела Ольга Акулина, громко извиняясь… Капитан Ранцов, сидевший как на иголках в ожидании ее, распустил все лицо свое в широкую улыбку, повернув его к ней, будто подсолнечник к дневному светилу… Ашанин поспешно опустил глаза в тарелку.

Проходя мимо князя Лариона, Ольга, по обыкновению, почтительно присела пред ним. Он ответил ей таким холодно-коротким поклоном, что у нее и у Ашанина одновременно захолонуло сердце… «Боже мой, неужели он как-нибудь узнал!» – пробежала у обоих та же мысль, и оба они мгновенно покраснели до ушей.

Ранцов покраснел тоже от негодования за даму своего сердца. Он повел злобным взглядом по направлению князя и, перекинув его тотчас на барышню:

– Не прикажете ли, Ольга Елпидифоровна? – промолвил он своим густым басом, двинув порожний подле него стул.

Предложение оказалось неудачным: точно, показалось ей, хотел он заявить о своем покровительстве ей после этого обидного ответа князя Лариона на ее учтивость, и ей пуще от того стало обидно.

– Не каждый день праздник! – проговорила она, высокомерно скользнув по нем сердитым взглядом, и, пройдя мимо, опустилась на свободный стул по другой стороне графа Анисьева.

– Можно? – спросила она его, сопровождая вопрос соответствующим «глазенапом».

– Помилуйте!.. – вскинулся он, учтиво кланяясь и улыбаясь.

Бедный капитан так и захолодел от тоски и ревности.

– А где же maman, Лина? – громким голосом произнесла барышня, обращаясь к княжне (у нее скребли кошки на душе, и тем более старалась она скрыть это под своим самоуверенным тоном).

– У нее голова болит, она не сойдет.

– Я так заспалась сегодня, после бала, не успела зайти к ней пред завтраком… А вы решительно-таки едете сегодня или переменили? – полушепотом спросила своего соседа Ольга, развертывая салфетку.

– Еду, в два часа, – сказал флигель-адъютант.

– Как вам писать, если б это потребовалось? – еще тише пропустила она.

– Потом! – чуть слышно и торопливо ответил он, приглашая ее взглядом к молчанию.

Она замолчала, прищурившись оглянула стол кругом и, обратясь к сидевшему по другой ее стороне Шигареву:

– Что это нас так мало сегодня? Куда вся вчерашняя компания девалась?

– Кто у Сопикова, а кто у Храповицкого, а кто в Отъезжий полк, в Удиральскую роту записался, – отвечал шут.

– Ах, как это старо! – уронила свысока барышня, поморщившись. – Вы бы что-нибудь новое придумали!

– Нельзя, – ответил он, вытягивая неестественно-длинное лицо, – пост настал, после кутежа – кутья.

Она засмеялась:

– Вот это правда; такие у всех лица сегодня, будто за поминальным обедом… Надеюсь, что не такие они будут сегодня вечером, на нашем торжестве с вами, а?.. Иван Ильич, – крикнула она через стол Вальковскому, – будет у нас утром репетиция?

– Непреложно сварганим! – отпустил в ответ тот, отваливая себе полную тарелку грибов.

У самого уха барышни зашептал в эту минуту таинственно докладывающий голос:

– Их сиятельство княгиня Аглая Константиновна приказали просить вас, как изволите откушать, немедленно пожаловать к ним.

Ольга невольно вздрогнула и от неожиданности, и от новой тревоги; та же мысль, что о ее свидании с Ашаниным могло быть кем-нибудь доведено до хозяев дома, ходуном заходила теперь в ее голове… Но она никому не дала заметить своего смущения, улыбнулась, сказала через плечо слуге: «хорошо, сейчас буду», – и, повернув голову к флигель-адъютанту, сказала ему шутливо:

– Княгиня решительно без меня жить не может – сейчас прислала просить к себе.

– Ах, в таком случае, – живо сказал тот, – позвольте мне просить вас узнать от княгини, когда дозволит она прийти к ней проститься.

– Непременно, граф, и приду с ответом… Лина, pardon, я ухожу к вашей maman, – сказала она, подымаясь тут же.

Ашанин, едва кончился завтрак, побежал наверх, к Софье Ивановне.