Было ли то нервное возбуждение, или сила воли, возобладавшая над ее физическою слабостью, но Лина шла твердо, более бледная, чем обыкновенно, но с тем же спокойно-сосредоточенным выражением лица, которое, быть может, более всего остального раздражало княгиню Аглаю Константиновну в течение переданного нами сейчас разговора ее с дочерью… «Нести надо», – как бы машинально шептала внутри себя Лина слово Писания, давно обычное ее мысли. «И бороться, – припоминала она тут же ответ Сергея на это слово в одну из первых их бесед… – Да, бороться, – и она началась теперь, эта борьба»…

Она направлялась в комнату Софьи Ивановны Переверзиной, рассчитывая, что успеет до минуты, когда позвонят к завтраку, передать ей и Гундурову о результатах объяснения с матерью, – откинула полуспущенный портьер над дверью, отделявшею первую гостиную от внутренних комнат княгини… и бессознательно остановилась…

Прямо навстречу ей шел граф Анисьев, изящный, расчесанный и продушенный отборно-тонкими духами, со своими свисшими à la grognard эполетами и приподнятыми крючком усами, щеголевато скользя по паркету сапогами, лоснившимися как зеркало, на небольших, с высоким подъемом, «аристократических» ногах.

Он чуть-чуть прищурился, узнал ее в просвете двери и скользнул уже как по льду – тем разбегом, с каким кидаются за стулом своей дамы иные усердные юноши на первых порах своих дебютов в свете, – как бы с тем, чтобы не дать тяжелому штофному занавесу смять, опускаясь, легкие складки ее кисейного платья.

Она, в свою очередь, поспешила инстинктивно опустить за собою этот занавес, чтобы не иметь, за что благодарить его.

Они глянули в лицо друг другу… Он низко поклонился. Она отвечала таким же учтивым и холодным поклоном и хотела пройти мимо… Он остановил ее вопросом:

– Pardon, mademoiselle, puis-je vous demander si madame la princesse votre mère est visible? J’allais chez elle¹.

– Она ждет сейчас дядю, князя Лариона, – ответила княжна по-русски, – и жалуется на головную боль. Она мне даже поручила просить за нее извинения у всех за то, что не сойдет к завтраку.

Он тотчас же перешел на русский язык:

– Надеюсь, однако, что в этом нездоровье нет ничего серьезного?

– Я не думаю, и она, по всей вероятности, примет вас с удовольствием после завтрака.

Лина еще раз поклонилась ему с тем, чтоб уйти… Он еще раз остановил ее.

– Княжна, – заговорил он голосом почтительным до робости, – дозволите ли вы мне воспользоваться неожиданным случаем, который дает мне в эту минуту судьба, чтобы попросить у вас пять минут аудиенции?

«Боже мой, еще объяснение с ним!» – подумала с ужасом Лина.

– Я право не знаю, граф, что вам может быть угодно от меня, – пробормотала она смущенно и досадливо.

– Пять минут, не более! – сказал он, простирая к ней руку умоляющим жестом. – И по истечении их я надеюсь, – добавил он каким-то нежно-меланхолическим тоном, – что вы не будете глядеть на меня так враждебно, как теперь!..

– Враждебно? – повторила она невольно, с невольным пожатием плеч. – Я ни к кому вражды не чувствую, а к вам…

– Le mot est ambitieux², я знаю, – живо возразил он и чуть-чуть вздохнул, – внушать вам вражду была бы своего рода честь, на которую я никоим образом не имею права… Я должен был сказать: «не благосклонно», – и с глубокою скорбию должен сознаться, что вы имеете поводы смотреть именно так на меня.

– Я вас не понимаю! – молвила Лина, действительно не понимая, куда он вел…

– Если бы вам угодно было присесть, княжна, – разговаривать стоя так неудобно, – я бы позволил себе вам это объяснить…

Он с тем же почтительным выражением в лице и движениях указал ей на диван у стены, подле двери… Она опустилась на него, решившись выслушать его терпеливо, так как другого ничего не оставалось ей делать.

Он сел на стул, сбоку, живописно провел по лицу красивою белою рукой с крупным сапфиром en cabochon³ на мизинце и начал:

– Княгиня, матушка ваша и моя мать, как вам это известно, княжна, встретившись в позапрошлом году в Риме, сошлись и очень подружились друг с другом… и, как это часто случается с матерями взрослых детей… de deux sexes différents⁴, – прибавил он, позволяя себе слегка усмехнуться, – стали строить насчет их будущности всякие заманчивые планы.

– О которых мне ничего не говорили и к которым я никак не причастна, – холодно и решительно прервала его этими словами Лина.

Он вздохнул уже громче:

– Вам не надо было давать себе труда говорить мне это, княжна: с первой встречи нашей в Сицком я в глазах ваших прочел, как эфемерны были эти планы и как… (он искал и не находил слова по-русски), – la réalité des choses⁵, – сказал он, наконец, – давала мало надежд на их осуществление… Я лично, впрочем, никогда и не давал им никакой цены!

Она взглянула на него полуудивленно, полунедоверчиво… Он как бы не заметил этого взгляда и продолжал, склонив голову на грудь, с выражением красивой печали на чертах:

– Но я был бы истинно несчастлив, если б, уезжая отсюда, – я уезжаю сегодня же, княжна, – я должен был увезти убеждение, что с именем моим соединяется для вас понятие о чем-то… (он опять искал слова и не находил его), – que je vous fais l’effet d’un objet repoussant⁶, – досказал он и заговорил затем уже сплошь по-французски, решив мысленно, что «отечественный язык est décidement trop rebelle à l’expression des choses délicates»⁷. – Я ни за что не хотел бы оставить в вас это впечатление, княжна, – и это дало мне смелость просить вас выслушать меня… Я не хотел бы, чтобы вы могли хотя одну минуту думать, что приезд мой сюда был последствием… уговора наших матерей. Нет, княжна, я точно так же, как и вы, «не причастен» тому, что предположено было другими без моего ведома… Я только улыбался всегда сладким мечтаниям моей бедной матери (aux doux rêves de ma pauvre mère) в тех ее письмах из Рима, в которых с такими восторгами говорила она мне о вас… Но эти письма, я сознаюсь вам в этом, возбудили во мне горячее желание увидеть вас… И я увидел, понял… Это было прошлою зимой в Москве, если угодно вам будет вспомнить… Я унес из этого первого знакомства с вами впечатление, о котором не стану вам говорить, – поспешил прибавить флигель-адъютант, и голос его весьма эффектно задрожал, произнося эти слова, – но при котором уже трудно было мне отвечать отказом на любезное приглашение княгини, матушки вашей, приехать сюда ко дню вашего рождения…

Он передохнул тяжело, как бы подавленный избытком нежных чувствований, и повел все таким же робким взглядом на безмолвно внимавшую ему княжну. Она сидела, сложив руки, и глядела на него своими лазуревыми глазами с невольным, как мог он заметить, любопытством.

– Никаких предвзятых намерений, никаких расчетов, – заговорил он опять, – не вез я с собою сюда, княжна. Я ехал с мыслью… Я претендовал никак не более, как на то, чем вы дарите каждого из окружающих вас… малейшего из тех, например, кто вчера участвовал с вами в представлении «Гамлета»… Никакого дальнейшего притязания у меня не было в мысли, точно так же, как в убеждении моем не было за мною никаких исключительных прав на ваше внимание… К несчастию моему, – голос его звучал теперь чуть уже не отчаянием, – я должен был убедиться, что с первой же минуты моего появления в Сицком вы составили себе самое невыгодное… самое оскорбительное для меня, смею сказать, понятие обо мне… Я вам представился, не правда ли, княжна, – он как бы сквозь слезы улыбнулся, – чем-то вроде того неведомого и ненавистного жениха, которого жестокий брат навязывает Лучии ди Ламмермур⁸, когда ее сердце занято совершенно другим человеком, – вставил совершенно невинным тоном Анисьев, – и который так слепо и самодовольно улыбается на сцене в своем белом атласе и кружевах?..

Она хотела ответить каким-нибудь учтивым возражением – и не нашла: она именно видела в нем до сей минуты этого щеголя-жениха Лучии, «неведомого и навязываемого» ей…

Он горячо заговорил опять, сопровождая слова свои движениями рук соответственного, благородного характера:

– Я это понял, княжна, и уезжаю сегодня, чтобы не оставить в вас и тени сомнения насчет неосновательности того, что в вашей мысли соединялось тяжелого и неприятного с моею личностью… уезжаю, чтобы вам опять было жить совершенно легко и свободно… Я сейчас шел к княгине проститься, – сказал он, помолчав и многозначительно отчеканивая каждое свое слово, – позвольте просить вас ответить мне совершенно откровенно: полагаете ли вы, что, сообщив ей все то, что я сейчас имел честь передать вам, я могу этим послужить тому полному душевному успокоению вашему, которое в настоящую минуту составляет предмет самого горячего моего желания?

Лина почувствовала себя тронутою этим «рыцарством».

– «Послужите ли» – не знаю, – отвечала она с невеселою улыбкой, – но скажите во всяком случае и – примите мою искреннюю благодарность за доброе намерение… и за прямоту ваших слов… Но, граф, – промолвила она ласково, – зачем же после этого уезжать вам так скоро, если вам нужен отдых и Сицкое кажется вам пригодным для этого местом?

Блестящий петербуржец глянул на нее страстным взглядом и тотчас затем опустил глаза.

– Нет, княжна, – проговорил он сдавленным голосом, – это было бы свыше сил моих: уйти – можно; видеть и молчать нельзя!

Лина заалела.

– На это я ничего сказать вам не могу, – тихо промолвила она и встала с места.

Он поспешно встал тоже и с глубоким поклоном и тем же, как бы разбитым от сдержанного чувства, голосом сказал:

– Мне остается одно последнее слово, княжна: если приведет судьба встретиться нам опять, смею просить вас видеть во мне человека, для которого ваше счастие будет всегда дороже его собственного и который ничего так не желает, как иметь случай доказать это вам на деле!..

– Вы уже многое доказали сегодня, чего я не вправе забыть! – сказала в мгновенном порыве благодарности Лина.

Он вздохнул уже теперь слышно, во всю грудь.

– Княжна, – прошептал он, – я уезжаю отсюда с сокрушенным сердцем, но уношу с собою слова ваши, как высшее утешение… и лучшую награду за все, что я…

Он не договорил, как бы уже бессильный побороть свое волнение, низко наклонился еще раз пред нею и быстрыми шагами вышел из гостиной по направлению лестницы… Он уходил, довольный собою так, как еще редко случалось ему в жизни…

– Неужели все это искренно? – спрашивала себя в свою очередь Лина, – и тихо закачала головой…