Владимир Христианович Пец, управляющий сахарным заводом Всесвятского, сидел у себя утром в конторе и занимался проверкой каких-то счетов, когда пришли ему доложить, что его «кто-то» спрашивает.

– Кто такой? – спросил он, не отрывая глаз от лежавшаго пред ним листа, исписанного цифрами.

– Не знаю-с, – ответил вошедший с докладом молодой малый из состоявших в конторе писарей, – фамилию не сказал, a только говорит, что пришел из Москвы и желает вас видеть.

– Сейчас!

И, проверив последние итоги, Владимир Христианович поднял глаза и сказал: «Проси».

Писарь вышел и, проговорив «пожалуйте», пропустил в комнату лицо, совершенно незнакомое управляющему заводом, но с которым читатель наш встретился недавно у Степана Акимовича Троженкова и которого мы будем продолжать называть тою же фамилией, под которою он значился там.

Владимир Христианович, не подымаясь с места, ответил наклонением головы на довольно почтительный поклон, которым приветствовал его вошедший, и вопросительно и молча уставился на него глазами.

Наружный вид этого «неизвестного» не понравился ему на первых порах. «Очень уж он невзрачно глядел и хамовато…» Но Владимир Христианович был весьма мягкий и «жалостливый» человек. «Нужда!» – подумал он тут же…

А тот заговорил между тем:

– Извините меня, что решился вас обеспокоить, не имея к тому никакого права, можно сказать… И даже единственно, чем могу в некоторой степени оправдать себя, так это тем, что отношусь к вам как к человеку, получившему, мне известно, образование в том же заведении, где и я сам находился.

– Вы технолог? – живо спросил Пец.

– Был им действительно, – вздохнул ему в ответ тот.

– Не кончили курса?

Бобруйский вздохнул еще раз.

– Обстоятельства не дозволили…

Он сунул руку за борт своего поношенного пальто, вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги большого формата и подал ее через стол Владимиру Христиановичу.

Тот развернул его и пробежал глазами.

Это было форменное за надлежащими подписью и печатью, увольнительное свидетельство, выданное начальством заведения «состоявшему студентом третьего курса технологического института, сыну крестьянина, Льву Гурьеву Бобруйскому», помеченное одним из чисел августа 1878 года.

– Что же вам помешало кончить курс? вам всего год оставался! – спросил участливо Пец.

– Голь непролазная и нездоровье, – ответил с горечью «технолог», – уроженец я, изволите видеть, Воронежской губернии, гимназию там прошел, a затем куда же!.. К техническим знаниям всегда имел охоту, потащился в Петербург, в институт поступил… А средства, сами понимаете, какие у нашего брата! Отец прасол, как у Кольцова поэта, – и он скривил при этом губы в виде усмешки, – еле концы с концами сводит, семья большая… Думал я, само собой, уроками пробиваться, да только, сами знаете, какая теперь конкуренция, особенно если ты еще не классик¹, – подчеркнул он язвительно, – а к тому еще стал я катаром горловых связок страдать, иной раз по целым месяцам без голоса сижу, так какие уж тут уроки!.. Три года, однако, проскрипел, надеялся все до выходного экзамена продержаться… Не вывезло, – и он махнул рукой безнадежным движением, – слег, тиф у меня тут голодный сделался, пролежал в больнице с полгода.

– Вы теперь откуда же, из Петербурга? – спросил Пец, которого этого разсказ, дышавший, казалось ему, несомненною искренностью, заставлял забывать неблагоприятное впечатление, произведенное на него в первую минуту наружным обликом говорившего.

– Я из Петербурга еще прошлою осенью выбыл, – продолжал тем временем тот, – потому доктор в больнице сказал мне, что там мне и месяца не прожить в сырости и холоде, а чтоб ехать мне немедленно поправляться на родину. Я и послушался, поехал, прожил там по настоящее время, поправился действительно… А как почувствовал себя лучше, так, знаете, и потянуло опять туда, курс кончить, права настоящие получить.

– Ну и что же?..

– Дотащился я до Москвы… Знакомый там у меня есть один из наших воронежских, думал у него малую толику добыть на проезд в Питер. Вдруг узнаю: в царя стреляли! – Бобруйский даже вздрогнул. – Я, знаете, в ужас пришел… Потому, известно, – как бы счел он нужным объяснить, – первое дело в подобных случаях подвергается подозрению вся учащаяся молодежь; винная она или невинная – полиция все одно преследует, на шее, почитай, сидит… И в самой молодежи, надо так сказать, от этого самого неудовольствия и ропот… a как если ты не разделяешь ее мнений…

Он оборвал, будто застыдясь прорвавшейся у него откровенности.

– Не вся же, однако, молодежь, я полагаю, – заметил тихо Владимир Христианович, – придерживается крайних мнений.

«Бывший студент» словно ужасно обрадовался этим словам.

– Не вся, это вы совершенно справедливо говорите, далеко не вся! – вскликнул он, но тут же вздохнул и прибавил. – Только ведь, сами знаете, против рожна не прать. Общий тон уж такой: не либеральный человек в глазах товарищей все равно, что шпион и подлец: говорить с тобой перестанут, a не то и публично обругают последними словами… А с моим характером этого не выдержать, сам я обругаю… Не то, что другие, что в душе так же, как и я протестуют против… против этого больного течения мыслей, – проговорил он напирая, как бы очень довольный подвернувшимся ему на язык подходящим выражением.

Владимир Христианович внимал ему, одобрительно покачивая головой. Он сам был в свое время в числе этой учащейся молодежи, знал ее нравы и тот ложный стыд, который большинству из нее препятствует открыто и отважно заявлять свое личное, независимое мнение наперекор действительно «больному течению мыслей», навязываемому ей ничтожным по большей части, но обладающим дерзостью и глоткой меньшинством.

– Знав все это, – продолжал Бобруйский, – да еще как я в расчете своем на получение денег несколько ошибся, меня, знаете, и взяло раздумье; слова Писания припомнились: удались от зла и сотвори благо. В Петербург попасть теперь – прямо в жерло, значит… Да и к тому же, говорю, не с чем. Тут я и рассудил окончательно поискать себе занятия какого-нибудь по технической части, чтобы, знаете, хоть и на самой небольшой должности да пожить в спокойствии, пока все это смятение пройдет, и чтобы сколотить себе грош ко грошу хоть небольшие средства для поступления опять, чрез год что ли или даже позднее, в институт, курс кончить.

Все это носило опять в сознании «души-человека» Пеца, как называл его Николай Иванович Фирсов, печать «такой задушевности», что он чувствовал себя все более и более расположенным принять участие в этом, так мало возбудившем в нем к себе на первых порах сочувствия, «несчастном» человеке.

– Кто вас к нам сюда направил? – спросил он.

– Случай. Ехал со мной из Москвы какой-то комиссионер, что ли; так он тут рассказывал в вагоне, положения ваши здешние хвалил очень… Я и вздумал, на счастье: может, найдется какое-нибудь местечко… Он мне, этот человек, про вас очень даже сочувственно отзывался, – примолвил Бобруйский, скорчив какую-то особенную, не то заискивающую, не то пренебрежительную улыбку: ты, мол, не думай во всяком случае, что это я из подлости, – «свое, говорит, дело насквозь знает и жить под его началом людям хорошо…» Я и решился окончательно, особенно узнав от него, что вы тоже из Технологического.

– Позвольте эти добрые слова, – усмехнулся Владимир Христианович, – отнести по их настоящему адресу: я творю лишь волю поставившего меня. У нас действительно людям жить хорошо, могу это прямо сказать, но все это прямо же исходит от того, кому мы здесь все служим. Борис Васильевич Троекуров, которому принадлежит имение это и завод, превосходный человек в полном объеме этого слова, – примолвил он с какою-то растроганною нотой в голосе.

– Слышал, как же: этот ехавший со мною человек не находил даже слов достаточно прославлять его. Видно действительно из ряда вон выходящий господин, – выговорил тот самым убежденным тоном.

Владимир Христианович был окончательно заполонен этим сочувствственным отзывом о его патроне.

– Я должен предварить вас, – начал он раздумчиво, – что от нас люди отходят редко, и подходящего для вас занятия собственно по заводу я в настоящую минуту не могу вам предложить никакого, тем более что, извините меня за откровенность, теоретические познания, которые приобретаются нами вообще в Технологическом институте, равняются, к сожалению, нулю, как только принимаемся мы за какое-нибудь специальное дело. Тут-с у нас требуется просто навык, внимание и аккуратность. При всем моем желании, хотя бы и имелась у меня свободная по заводу должность, я мог бы предоставить вам ее лишь после полного ознакомления вашего с процессом нашего производства, a для этого не неделя и не месяц нужны… А вот что-с могу предложить вам: у меня письмоводитель, очень хороший молодой человек из наших здешних крестьян, призван отбывать воинскую повинность и должен был покинуть нас по этому случаю. Так вот если хотите… Тридцать рублей в месяц, к Рождеству и Пасхе наградные по заслуге, – подчеркнул он, усмехаясь, – хорошая, светлая комната с бельем, обед общий для всех конторских… Сыты будете, провизия у нас хорошая и кухарка мастерица своего дела, – засмеялся уже и совсем добряк.

Лицо «технолога» словно все расплылось от умиления.

– Помилуйте, – пробормотал он прерывающимся как бы от нежданной радости голосом, – да я и не на такое положение готов бы был с восторгом… Постараюсь оправдать ваше доверие. Пишу я грамотно, могу прямо сказать, a за неопытность на первых шагах простите; пригляжусь, не хуже другого орудовать стану, надеюсь.

– И приглядываться-то долго не придется, – возразил на это весело Пец, – не хитромудрая канцелярщина… А только вот что-с: я принять вас готов и, как это мне предоставлено Борисом Васильевичем, имею полную на то власть, так как за подведомых мне лиц отвечаю я, а, следовательно, право выбора их и увольнения должно натурально принадлежать мне. Но у меня уж так положено, что я никого не назначаю и не смещаю, не предварив о том сперва моего генерала. А потому уж вы мне позвольте сходить к нему… Мне же к нему и нужно кстати.

И Пец, собрав лежавшие пред ним на столе листки счетов, вложил их в большой конверт и поднялся с места:

– А вы меня тут подождите… Не проголодались ли вы с дороги, заморить червяка не хотите ли?..

– Если будет на то милость ваша, – будто смущенно промолвил Бобруйский, – я, знаете, со вчерашнего вечера, кроме стакана чаю, ничего… притом со станции пешком, отощал действительно несколько.

– Сейчас, сейчас! – засуетился Владимир Христианович. – Пойдемте со мной.

Он отворил дверь, позвал сидевшего там молодого писаря, докладывавшего ему о посетителе:

– Отведи их сейчас, голубчик, в столовую, – поспешил он закомандовать, – и вели там подать, что есть, позавтракать… Я к генералу и чрез полчаса назад буду. До свидания, Лев Гурьевич!

И он, быстро шагая, направился ближайшим путем, то есть через сад, в дом своего «генерала».

Борис Васильевич сидел за большим столом в своей библиотеке и выписывал карандашом на бумажке какие-то статистические цифры из лежавшей пред ним книги. Он тотчас же отложил свое занятие, увидав входившего, и ласково приветствовал его.

– Баланс за прошлый месяц, – сказал Пец, кладя на стол принесенный им конверт.

– Хорошо-с. Ничего более, Владимир Христианович? – спросил Троекуров, которому хотелось скорее возвратиться к своему делу.

Пец заметил это и поспешил заговорить:

– На место нашего Алексея Певцова, письмоводителя, явился тут ко мне один бывший студент-технолог, так я хотел доложить вашему превосходительству…

– А разве из наших молодых людей некого вам назначить? – прервал Борис Васильевич с некоторым изумлением.

– Соловцова бы можно было или Беспятого, да они, как и Певцов, подлежат повинности; назначишь, а его тут чрез месяц в присутствие потребуют…

– Да, это так… А этот что же, «технолог» вы говорите? Как же он на такую мелкую, писарскую должность идти хочет?.. Ведь у них всегда претензии большие…

– Нет-с!

И управляющий передал о плачевной одиссее явившегося к нему за местом.

– Толковый и здравый понятиями, по-видимому, человек, – заключил он.

Троекуров неопределенно качнул головой:

– Что же, если он на вас хорошее впечатление производит…

Владимиру Христиановичу сделалось вдруг как бы чего-то страшно; ему вспомнилось, что «впечатление», произведенное на него в первую минуту этим явившимся к нему «с ветра» незнакомцем, было именно нехорошее и что он только потом, подкупленный рассказом его о бедственности своего положения, подавил в себе это впечатление… Он хотел сказать об этом, «оговориться на всякий случай»… Но в эту минуту дверь из кабинета отворилась, и на пороге ее показалась Александра Павловна.

– Ты занят, Борис?.. Ах, здравствуйте, Владимир Христианович, – молвила она, входя и подавая тому руку.

– Нет, мы кончили, – сказал ей муж, – тебе нужно переговорить со мной?

– Да, я хотела…

Он обернулся к Пецу:

– Так вы, пожалуйста, распорядитесь насчет этого, как вы знаете; мне в выбор чиновников вашей государственной канцелярии, – шутливо сказал он, – вмешиваться даже неприлично как-то.

Пец поклонился и вышел с не успокоившеюся смутой в мыслях. До сих пор «чиновники его государственной канцелярии» были все туземцы, крестьянские юноши, бывшие воспитанники приятеля его Молоткова, главного руководителя школы во Всесвятском, за добронамеренность каждого из которых могли ответить и этот воспитатель их, и сам он, как за свою собственную. А тут он в первый раз берет под ближайшее себе начало человека совершенно чужого – «с ветра, с ветра», проносилось у него опять в мозгу, – и притом вполне зрелого, даже немолодого сравнительно с его «безусою командой», у которого, следовательно, сложились насчет всего вполне определенные понятия, и с ними, пожалуй, еще считаться придется… «Да нет, он, кажется, в самом деле человек хороший, добрых правил, хотя с виду действительно на дикобраза смахивает», – старался доказать себе добряк, возвращаясь в конторскую столовую, в которой будущий его письмоводитель жадно доедал поданный ему большой кусок мяса и запивал его квасом из объемистого деревянного жбана.

Но прорывавшаяся в чертах управляющего озабоченность не ускользнула от зорко направившихся на него глазных щелок «технолога». Он поспешно встал со стула, утер усы верхом руки и проговорил глухо и тревожно:

– Отказ получили?

– Отчего вы думаете? – живо возразил на это Пец и даже покраснел чуть-чуть, – генерал, как всегда, предоставил моему усмотрению, и я принимаю вас… на свой страх, – подчеркнул он как бы невольно.

– Постараюсь заслужить, поверьте!.. Кусок хлеба дали… – залепетал дрожавшим голосом, словно не находя слов для выражения своей благодарности, тот.

«Несчастный! – подумал опять Владимир Христианович, – может быть, действительно пропал бы иначе…»

– Пойдемте, я вам комнату вашу покажу, можете сейчас же поселиться.

Бобруйский, торопливо и неловко поклонившись, затопотал, идя ему вслед, своими грубыми, забрызганными грязью сапогами.