Я задал свой вопрос у святилища, что не переставало говорить,

Сердце внутри – оно говорит правду, и говорит ее вдвое ясней;

И из пещеры оракулов я услышал, как жрица вопила,

Что мы с ней обречены умереть и больше никогда не жить.

А. Э. Хаусман

XXV: Оракулы, Последние стихи

Робин гонялась по коридорам и прочесывала переполненные эскалаторы, но Джима Тодда так и не нашла. Вероятно, это было не в первый раз, когда его ловили за подсматриваниями, и, возможно, у него уже были стратегии на такие случаи, тайники на любимых станциях Кольцевой линии и знания самых быстрых способов скрыться на поверхности. Вскоре после того, как она перестала его искать, Робин заметила молодого человека, который тоже видел, чем занимался Тодд, и девочек-подростков, теперь уже заплаканных и встревоженных, разговаривающих с сотрудником метро, но Робин знала, что ничего не будет сделано. Преступление слишком банальное, а Тодд уже скрылся. Что могла сделать женщина в темно-синей форме?

Схватившись за бок от боли после всей той беготни, Робин привалилась к облицованной плиткой стене платформы и наблюдала, как мимо проходят загулявшие субботним вечером люди – выпившие, поужинавшие. Она представляла ехидные замечания, которые Ким наверняка отпустит, узнав, что Робин упустила Тодда на станции Барбикан, так же как потеряла Плага на станции Виктория. Затем – потому что эта мысль не давала ей покоя уже несколько часов, и даже осознание того, чем занимался Тодд, целыми днями катаясь по Кольцевой линии, не могло вытеснить ее из головы – она подумала о Страйке и Бижу.

Теперь у нее был повод позвонить ему. У Страйка был выходной, значит, он, вероятно, дома. Она собиралась рассказать ему о Тодде и его подсматриваниях, а потом ненавязчиво спросить, почему Бижу звонит в офис. Она упомянет, что Шах был обеспокоен этим, и подаст все как кадровый вопрос. С таким планом Робин вернулась к эскалатору и, несмотря на колющую боль, поднялась по нему, стремясь позвонить Страйку как можно скорее.

Выйдя на темную улицу Олдерсгейт, она позвонила Страйку, но звонок сразу переключился на голосовую почту. Она не оставила сообщение, но попробовала еще раз, но результат был тот же.

Ее пронзило нечто худшее, чем тревога. Был субботний вечер. Где он, с выключенным телефоном? Робин еще несколько секунд наблюдала за проезжающими машинами, затем повернулась и пошла обратно на станцию. Спускаясь по эскалатору, она вспомнила тот вечер, когда Страйк пришел к ним в квартиру, чтобы послушать, что Мерфи расскажет о Джейсоне Ноулзе, и как он сказал: "Я встречаюсь с Бижу". Возможно, это была не шутка. Возможно, он отправился на встречу с Бижу.

Мерфи хотел увидеть ее сегодня вечером, но ей нужно было работать, поэтому они договорились провести воскресенье вместе. Мысль о следующем дне, проведенном с парнем, должна была бы подбодрить ее, смягчить эту ужасную смесь страха и гнева, но этого не произошло. Робин хотела посмотреть Страйку в лицо, рассказывая ему о Тодде, и спросить его о Бижу Уоткинс.

Стоило ей войти на Денмарк-стрит, как она сразу поняла, что Страйка там нет, потому что свет был выключен – и в мансарде, и в офисе. Тем не менее, Робин снова позвонила ему, глядя на окна. Звонок снова переключился на голосовую почту.

Он с ней.

Ты этого не знаешь.

Тогда почему он не берет трубку?

Робин вошла через парадную дверь и поднялась по трем пролетам металлической лестницы на чердак Страйка, зная, что это бесполезно, но твердо решив убедиться в этом. Она постучала в дверь, но ответа не последовало, поэтому она спустилась в офис, отперла стеклянную дверь и выключила сигнализацию.

Во внутреннем кабинете она включила свет, смутно отметив изменения на доске с тех пор, как она в последний раз видела ее. Она проверила время на телефоне: было гораздо раньше, чем она ожидала; долгий день и темное небо за окном заставили ее подумать, что сейчас не меньше девяти. Сердце колотилось в горле, она села на свое обычное место и минуту-другую оставалась неподвижной, размышляя. Затем, глубоко вздохнув, она позвонила Илсе Герберт.

– Привет, Робин, – сказала Илса, ответив после нескольких гудков. – Как дела?

Робин была уверена, что услышала нотки осторожности.

– Бывало и лучше, – честно сказала Робин. – Как дела? Как Бенджи? – спросила она про своего крестника.

– Ходьба, – сказала Илса, – это значит, что он дергает за провода настольных ламп и дважды в день бьется головой о журнальный столик, так что это приятно и успокаивает. Что происходит?

– Да ничего особенного, – сказала Робин с наигранной легкостью. – Тяжелое время, так или иначе. Занята на работе, да и "лендровер" сдох. Она сглотнула. – Ты знаешь про Бижу Уоткинс?

Последовала короткая пауза. Робин представил себе настороженное выражение лица Илсы.

– А что с ней?

– О ней и Страйке, – сказала Робин.

– Он тебе рассказал? – спросила Илса, и пульс Робин участился еще сильнее.

– Да, – сказала она.

– О, слава богу, – сказала Илса с огромным облегчением в голосе. – Он просил меня не говорить тебе, сказал, что сам собирается это сделать, но я буквально полчаса назад сказала Нику: "Держу пари, он этого не сделает". Он уже говорил с ней?

– Я думаю, он делает это сейчас, – сказала Робин, у которой звенело в ушах.

– Встречается с ней лицом к лицу?

– Да, я так думаю.

– О Боже, – сказала Илса и оторвалась от телефона, чтобы сообщить мужу: "Робин говорит, что он встречается с Бижу сегодня вечером". Илса вернулась к трубке. – Я пыталась его предупредить, ты же знаешь! Если это его… он говорит, что этого не может быть, но я же тебе рассказывала про ее маленькие трюки с презервативами?

– То, как она вытаскивала их из мусорного ведра? – спросила Робин, и пронзительный визг в ее ушах стал громче. – Да, ты мне говорила.

– Между нами, по кабинетам ходят слухи, что ребенок Корма. Что она поняла, что беременна после того, как он ее бросил, и пыталась выдать за ребенка Хонболда, но, наверное, это именно то, во что люди хотят верить. Ни один из них не пользуется популярностью – Бижу и Хонболд, я имею в виду. Корм говорил тебе о судебном запрете?

– О, да, – сказала Робин.

– Я поражена, как Хонболд его получил. Если твой публичный образ строится на личной этике и семейных ценностях, а ты изменил жене и хочешь уклониться от обязательств перед внебрачной дочерью, это вызывает вполне серьезный общественный интерес. Но у Хонболда есть высокопоставленные друзья, и он не стал бы таким богатым, не умея отстаивать свою точку зрения. Должно быть, он убедил их, что никакой истории нет, но это не продержится долго, газеты ищут сенсацию. Полагаю, все сведется к ДНК-тесту, и тогда газетам смогут дать волю, так или иначе… Боже, надеюсь, она не от Корма.

– Так это дочь, да? – раздался голос Робин откуда-то издалека, не имевший, казалось, никакой связи ни с ее онемевшим ртом, ни с ее парализованным мозгом.

– Да. Я бы сказала, что она не может быть его, потому что Бижу долго пыталась заманить Хонболда, но – хоть мне и не нравится это говорить – ей реально нравился Корм. Это не было случайно. Думаю, ей нравилась идея стать миссис Корморан Страйк, но потом он ее, очевидно, бросил, и пришлось вернуться к Хонболду.

– Понятно, – раздался бестелесный голос Робин.

– Мне было бы ее жаль, это не шутка, ее бросили сразу после родов, но она такая противная, что я не могу отделаться от ощущения, что она это заслужила. Но мне жаль Корма… Я знаю, он придурок, но он предохранялся, а презервативы – это что…?

– Девяносто восемь процентов эффективности, – как автомат, сказала Робин, – если использовать правильно.

– Если только кто-нибудь не вытащит их из мусорного ведра. Боже, это такой гребаный бардак.

– Ну, никто его к этому не принуждал, – сказала Робин, чье горло быстро сжималось. – Никто не заставляет его спать с женщинами, а потом бросать их только потому, что они сами того хотят, а он хочет немного развлечений без обязательств.

– Я знаю, но чтобы все это обернулось против него…

– Илса, – сказала Робин, понимая, что скоро уже не сможет притворяться, что все в порядке, – мне придется идти, извини.

– Ой, – сказала Илса, звуча обеспокоенно. – Почему… ты просто звонила поболтать или…?

Черт.

– О Боже, прости, – пробормотала Робин, притворяясь рассеянной, хотя ее предательское горло сжималось, пока она говорила, а глаза жгло. – Я просто хотела узнать, свободна ли ты, чтобы выпить на этой неделе.

– На этой неделе нет, – сказала Илса, – я в суде, завал по работе. Могу написать тебе насчет следующей недели?

– Отлично, – сказала Робин, но вышло что-то вроде писка.

– Робин? – окликнула ее Илса.

Робин не смогла сразу ответить.

– Робин? – снова сказала Илса, теперь звуча обеспокоенно. – Ты ведь все знала, что я только что рассказала, да?

– Да, конечно, – заставила себя сказать Робин, хотя уже не удавалось скрыть, что она плачет. – Просто… просто все это полный бардак, как ты сказала. Пожалуйста, не говори Страйку, что я звонила тебе обсудить это, он рассердится… особенно если узнает, что я расстроилась.

– Нет, конечно, я не скажу ему, – сказала Илса сочувственно. – Мне очень жаль, Робин, я понимаю, это настоящий кошмар для агентства, особенно после всех тех историй в прессе.

– Да, – сказала Робин, – вот в чем проблема… но надеюсь… ну, подождем, что скажет тест ДНК.

– Я позвоню тебе по поводу выпивки через неделю, – сказала Илса.

– Отлично, – сказала Робин. – Тогда пока.

Она повесила трубку, затем тяжело опустилась на стол, закрыв лицо руками, и внутри нее прорвало плотину, и непролитые месяцами слезы наконец хлынули наружу, когда запутанный клубок чувств внутри нее, некоторые из которых были осознаны, но большинство долгое время подавлялись, вырвался на свободу.

Итак, Страйк, возможно, только что стал отцом, вместе с Мэтью, Стивеном, Мартином, Шахом и Барклаем, а она… она старалась не думать о своем ребенке, ведь это был всего лишь набор клеток. Пусть и не настоящий человек, но все же ее лишили того, что многие другие женщины делали намеренно и с легкостью, пусть даже это означало грязное свидание с куском липкой резины в мусорном ведре; нет, ее ребенок был создан по неосторожности и невежеству, потом ее ждали мучения и смерть крошечного человечка, застрявшего в ее фаллопиевой трубе, навсегда лишенного возможности встретиться с матерью, а Робин не хотела этого ребенка, но теперь она оплакивала его, стыдясь и того, что он и жил, и того, что умер…

А Страйк, к которому у нее были чувства – те самые, которые ей не следовало испытывать, чувства, от которых она пыталась избавиться, но которые в последнее время вновь приобретали над ней власть, – он подарил ей этот браслет, постоянно твердил о предсмертной записке Шарлотты, предлагал займ на "лендровер", лишь чтобы держать ее привязанной к себе и к агентству; все это было цинично, он не был с ней честен, не предупреждал, что новые скандалы взорвутся под ее ногами, словно мины. Он не хотел того, что предлагал ей Мерфи; нет, он хотел только продолжать прятаться и скрывать страшные тайны о других женщинах, и, возможно, через год она узнает, что он спал с Ким Кокран, и это будет еще более грязное событие и еще одно сокрушительное открытие для Робин, которой нужно было сейчас, раз и навсегда, перестать испытывать к нему что-либо, кроме дружбы – хотя сейчас она едва ли чувствовала и это…

И она плакала от чувства вины, потому что так много скрывала от Мерфи, особенно самое главное: что она чувствовала то, чего не должна была чувствовать по отношению к своему напарнику-детективу, сейчас нельзя было этого отрицать, но этому нужно было положить конец, сегодня же…

Сколько еще она собиралась мучить себя вопросами о его настоящих чувствах, в то время как он сам был занят сокрытием огромных тайн от нее? Сколько она собиралась откладывать свою жизнь в надежде и ожидании – сейчас она сама это себе признавала – что Корморан Страйк станет искренним и прямолинейным и прямо скажет, чего хочет и что чувствует? Он уже показал ей, чего хочет, ему не нужно было говорить об этом: череда привлекательных женщин, которых можно выбросить, когда они станут неудобными, и Робин под рукой, чтобы помогать вести успешный бизнес, который теперь сам он ставил под угрозу своими поступками. Какая же наивная мечтательница могла ожидать, что этот человек, в свои сорок два года, изменится и вдруг захочет моногамии и спокойной семейной жизни?

Наконец, глубоко вздохнув, Робин села, вытерев жгучие, опухшие глаза рукавом пальто, затем пошла за туалетной бумагой в ванную на лестничной площадке, чтобы высморкаться и вытереть стол, заляпанный слезами и тушью. Затем она снова села, все еще икая изредка, с нарастающей головной болью и предвкушая долгую поездку домой в метро.

Она не собиралась предавать Илсу; двое могли играть в эту игру, не признаваясь в том, что знают, но она не могла вынести разговора со Страйком, пока не возьмет себя в руки.

Зазвонил телефон в офисе. Робин не хотела отвечать: ей не хотелось, чтобы Страйк узнал о ее присутствии. Тем не менее, она автоматически переключила телефон на громкую связь, чтобы услышать сообщение, если оно было. Она услышала, как хриплый голос Пат сообщил звонящему, что они позвонили в детективное агентство "Страйк и Эллакотт", что прием работает с девяти до пяти и что можно оставить сообщение. Раздался гудок, и затем заговорил хриплый мужской голос.

– Тебе сказали уйти. Уходи, блядь, или получишь по заслугам, ебаная сука!

Щелчок: звонящий повесил трубку.

Глаза все еще жгло, и Робин смотрела на телефон. Даже в ее нынешнем состоянии ей показалось, что она узнала этот голос – тот самый, что прошипел ей на ухо: "Это случится снова, если ты, черт возьми, не сдашься", – обхватив шею в "Харродсе". Она подумала о Тодде (тот инцидент с подглядыванием, казалось, произошел несколько часов назад) и о том, как он смотрел ей прямо в глаза, словно чувствовал ее взгляд. Но это не Тодд сунул ей гориллу в руку; она бы почувствовала, как его огромный живот упирается ей в спину.

Тебе сказали уйти. Неизвестный мужчина знал, что она не ушла. Как? Тодд позвонил кому-то и сказал, что за ним следит Робин? Звонивший следил за офисом прямо сейчас? Это был бы не первый случай, когда кто-то появился на Денмарк-стрит, угрожая агентству. Она вполне могла представить, как Страйк и Мерфи кричали ей, чтобы она была осторожна, вызвала такси, отнеслась к этой угрозе серьезно, как это делают мужчины, когда волнуются, когда предпочитают направить на вас свою агрессию, чем беспристрастно оценить ситуацию. Но если мужчина на другом конце провода искренне хотел причинить ей боль, зачем сначала оставлять сообщения? Разумно ли было отслеживать ее до офиса после того, что только что произошло?

Выбросив звонок из головы, Робин включила компьютер. Ей нужно было найти что-то, что помогло бы ей избежать поездки в Шотландию в понедельник вечером…

Сорок минут спустя у нее появились две веские причины, которые пришли ей в голову так легко, что она почувствовала, будто какая-то добрая судьба протянула руку сквозь экран и погладила ее по голове. Вот. Ты заслужила перерыв.

Робин взяла телефон, но тут же положила его на место. Она не хотела писать Страйку, потому что он мог перезвонить. Вместо этого она открыла электронную почту. Подумав, как лучше его приветствовать, она решила вообще обойтись без него, потому что сегодня он не был ее "дорогим".

Я узнала, почему Тодд так увлечен поездками по Кольцевой линии весь день. Он подглядывает за молоденькими девушками. Его заметили, пока я за ним наблюдала, и буквально выгнали с поезда. В суматохе я его потеряла.

Робин задумалась, а затем продолжила печатать.

Я думала о поездке на следующей неделе, и, похоже, нам обоим бессмысленно лезть к Джейд Сэмпл, когда именно ты убедил ее заговорить. Я только что узнала, в какой школе училась Сапфир Нигл до своего исчезновения, и хочу поговорить с ее подругой по пути в школу/из школы и выяснить, что она знает об Озе, если вообще знает.

Я также просматриваю Инстаграм Валентина Лонгкастера. Он присматривает место под названием "Свалка Бога" для модной съемки во вторник, и я знаю это место. Оно находится в Уолтемстоу, недалеко от меня. Думаю, мне стоит съездить туда лично и попытаться опросить его. Возможно, он с большей вероятностью согласится поговорить со мной, чем с тобой.

В среду я поеду в Айронбридж, чтобы встретиться с Дилис Пауэлл, поскольку именно я разговаривала с ней ранее.

Робин снова перестала печатать. Ее взгляд упал на доску, и она заметила, что Страйк снял абзац о Реате Линдвалл. Робин прекрасно знала, что ни один из предполагаемых Райтов не имел никакого отношения ни к Реате Линдвалл, ни к Бельгии, но она была рада еще одному поводу злиться на Страйка, который так небрежно убрал то, на что она наткнулась в канун Рождества, когда рядом стоял ее бывший муж, в пабе сидел ее разъяренный парень, а мысли Робин, как всегда, были сосредоточены на работе.

Я заметила, что ты убрал абзац о Реате Линдвалл, но поскольку у нас нет других зацепок о том, кем может быть "Рита Линда", не мог бы ты спросить Джейд, слышал ли Ниалл или кто-либо из членов семьи о ней или имеет ли он какую-либо связь с Льежем?

Робин снова остановилась, глядя на экран слезящимися глазами, а затем продолжила печатать.

Я не смогу долго задерживаться в Айронбридже, потому что мы с Райаном вместе смотрим дома, и на следующей неделе у нас уже запланирован просмотр пары домов.

Увидимся во вторник.