Кто укрепляет, спросишь ты, мой дух в эти тяжелые дни?

Мэттью Арнольд

К другу

Несмотря на то, что она постоянно говорила Мерфи, Робин не была "в порядке", "хорошо" или "в полном порядке". Она постоянно была на грани слез. Перед глазами все время стояло лицо нападавшего, искаженное странными квадратными тенями, отбрасываемыми косым светом уличного фонаря. Ей казалось, что сильные руки душат ее. Глотать было больно. Посмотрев в зеркало, она увидела темно-серые синяки на шее; приняв душ, она увидела еще больше синяков на бедре и животе, где нападавший стоял на ней коленом. Ее мучили воспоминания о мужчине, который чуть не убил ее в девятнадцать лет, о маске гориллы рядом с ее лицом, о белом пятне витилиго под ухом, которое она заметила и которое, как позже сказал ей полицейский куратор, сыграло ключевую роль в его опознании и осуждении. Длинный шрам на ее руке, казалось, покалывал, напоминая ей об еще одном мужчине, который подкрался к ней из темноты.

Если бы она рассказала эти истории незнакомцу, он бы спросил, как, черт возьми, она могла связываться с тремя разными мужчинами, намеревавшимися задушить или зарезать ее, и это еще без учета упоминаний того, что ее держали под дулом пистолета или подвергал сексуальному нападению лидер культа. Они бы подумали, что она лжет, что ей отчаянно не хватает внимания. Это абсурдно. Это нелепо. Такого просто не бывает. А если и случается, то уж точно не с одной и той же женщиной. Чем она привлекала к себе такое внимание? Что с ней не так?

Она была слабым звеном. Ее было легче всего запугать. До конца жизни она будет тащить за собой свою историю жертвы, чтобы любой мог ее увидеть и использовать против нее.

Она не могла сказать все это Мерфи. Не могли же они оба одновременно переживать жуткие рабочие кризисы. Если он беспокоился о ней сейчас, когда она не рассказала ему и половины – нет, она не рассказала ему и сотой доли того, что происходит, – Робин могла представить, что бы он сказал, узнав, что Зеленая Куртка как минимум дважды следил за ней, угрожал ей ножом и, она почти уверена, сунул ей в руку в "Харродсе" маленькую гориллу. Она не могла сказать Мерфи, что ее нападавший почти наверняка был одним из бывших подопечных Бранфута, потому что это напрямую вело к Малкольму Трумэну, полиции Лондона и масонам. А если бы она рассказала ему, что за ней следил второй мужчина на "Хонде Аккорд" или о звонках с угрозами в офис, он бы просто разозлился. Почему ты мне не сказала?

И ответ был прост: он посоветовал бы ей перестать повторно травмировать себя, бросить работу, из-за которой у нее остались шрамы и синяки, бессонница и кошмары, – она не сомневалась, что любой здравомыслящий человек дал бы ей именно такой совет. Мерфи хотел бы, чтобы она вернулась в то же отшельническое состояние, в котором пребывала после ужасного изнасилования, когда она была практически неспособна выйти из дома. Он не понимал, что эта работа вернула ей чувство собственного достоинства, которое она потеряла в девятнадцать лет. Вдобавок ко всему, что оставило ей последнее нападение, ей пришлось столкнуться с суровым фактом: она скорее откажется от чего угодно, включая Мерфи, чем от агентства. Это осознание заставляло ее бояться обращаться к психотерапевту. Она не хотела, чтобы ее карьерный выбор анализировали, и не хотела снова переживать изнасилование, когда под рукой была коробка салфеток, а психолог, кивающий головой, делал записи.

Тем временем Страйк по телефону настоял на том, чтобы Робин взяла отпуск. Они поспорили. Робин ужасно боялась, что не сможет выйти из квартиры, если задержится там надолго. В конце концов, она согласилась поработать из дома неделю.

Робин не знала, что Мерфи позвонил Страйку на следующий день после инцидента в Биконсфилде. Разговор был коротким и резким. Мерфи сказал Страйку, что Робин в очень плохом состоянии. Страйк ответил, что был бы рад, если бы Робин взяла отпуск на любой срок, и именно она настаивала на пяти днях.

– У нее была всего неделя отдыха после фермы Чепмен, – обвиняющим тоном заявил Мерфи.

– Это тоже был ее выбор, – сказал Страйк.

Но когда разговор закончился, Страйк, наблюдавший из "БМВ" за офисом мистер Повторного, стал еще больше беспокоиться о психическом состоянии Робин. Ему не нужно было, чтобы Мерфи говорил ему, что Робин следовало взять более длительный отпуск после ухода из секты, дело о которой она расследовала годом ранее, и ему не нужно было объяснять реалии посттравматического стрессового расстройства, потому что он сам пережил его.

Он услышал в голосе Мерфи собственнические нотки, которые никогда раньше не были столь очевидны, несомненно, потому что они с Робин теперь официально были помолвлены. Это сделало Страйка резче, чем обычно, во время разговора. Тем не менее звонок достиг своей цели: он напомнил Страйку о его этической ответственности перед Робин, даже несмотря на то, что она теперь была партнером агентства, а не сотрудницей. Эти размышления побудили его подойти к следующему разговору с Робин с тактом, которым, как знал Страйк, он не отличался. Когда в среду представился повод связаться с ней, он позвонил ей из офиса.

– У меня есть новости.

– О, отлично, – сказала Робин. – Мне так скучно, что я сижу здесь и смотрю бюджетное заседание. – Это было не совсем так. Канцлер казначейства действительно обращался к парламенту по приглушенному экрану телевизора Робин, но на самом деле она просматривала старый любительский сайт, посвященный предполагаемым появлениям Реаты Линдвалл после ее предполагаемого убийства.

– Ну, во-первых: Барклай поймал Повторного. Фотографии, на которых он выходит из отеля с блондинкой в мини-юбке и с толстым слоем макияжа.

– Отлично. Ты уже рассказал миссис Повторной?

– Да, и, по-моему, она выжмет из него все до копейки, так что пару лет ему придется воздержаться от удовлетворения своих "наблюдательных" наклонностей. Но есть новости и получше. Угадай, кто согласился встретиться со мной в пятницу.

– Кто?

– Смешной тип с телевидения. Постоянно участвует в викторинах. Платит за то, чтобы убивали порнозвезд.

– Ты шутишь.

– Ни капли. И дальше лучше – он хочет угостить меня ужином в отеле "Горинг".

– Зачем?

– Операция "обаяние", – сказал Страйк. – Полицейские знакомые, видимо, уже сообщили ему, что Уильям Райт – не Джейсон Ноулз, так что, думаю, он всерьез обеспокоен тем, что мы копаем под него. Я позвонил ему сегодня утром и сказал, что хочу поговорить с ним о регулировании детективного бизнеса, учитывая его комментарии в прессе. "О, конечно, какая первоклассная идея".

– Он не мог сказать "первоклассная".

– Сказал. А также "мировая".

– Ты выдумываешь.

– Подожди, – сказал Страйк. – Я добавил, что хочу привести напарницу. Он ответил, что будет в восторге.

– Отлично, я с радостью выберусь из этой проклятой квартиры, – воскликнула Робин с жаром, именно на такую реакцию и рассчитывал Страйк. – "Горинг"… разве не там в Лондоне всегда останавливаются королевские особы?

– Я думаю, мы должны быть очень впечатлены.

– Зачем он пытается нас умаслить?

– Я полагаю, он стремится представить себя человеком, который не имеет против нас абсолютно никаких личных претензий, а просто профессионально заинтересован в регулировании отрасли. Полагаю, он также надеется, что мы расскажем ему все, что знаем о телах в серебряных хранилищах, пока едим лобстера.

– Я не люблю лобстеров.

– Тогда закажи и не трогай. Он платит, – сказал Страйк, и Робин рассмеялась. – Нам с тобой нужно встретиться пораньше, в баре, и обсудить нашу стратегию.

– Отлично, – сказала Робин. – Чем ты сейчас занимаешься?

– Вернулся в даркнет.

– Что делаешь?

Страйк сомневался, что она в подходящем психологическом состоянии, чтобы услышать, что он снова смотрел видеоролики казней ИГИЛ, поэтому он решил рассказать самую приемлемую часть правды.

– Мне потребовалось почти двенадцать часов, но, кажется, я нашел Рену Лидделл, которая спрашивала в интернете, как раздобыть оружие. Там она тоже называла себя "Мирбат". Я подумал, что, может быть, найду ее где-нибудь. Если уж она собиралась попросить у меня, совершенно незнакомого человека, пистолет, почему бы не выложить это в интернет? В общем, она мимоходом связалась с парнем, который сказал, что, возможно, сможет помочь, и беззаботно дала ему свой номер мобильного. У меня такое чувство, что он не тот, за кого себя выдает. Думаю, он хотел ее спровоцировать.

– Почему ты так решил?

– Пунктуация и орфография были слишком безупречными, и вопросы – слишком ловко сформулированными. Они, наверное, разочаровались результатом, потому что, когда ей предложили возможность достать оружие, она начала спрашивать, неужели убийство – это все-таки неправильно. Не думаю, что у них есть основания держать ее принудительно в психиатрической больнице еще долго. Я оставил сообщение на мобильный.

– Ты уверен, что искать ее – это…

– Мудро? Не вызовет ли это раздражения у Ми-5? Не рассердится ли Ральф Лоуренс, что я не сбежал, как он велел?

– Да, все это, – сказала Робин.

– Он заставил меня лезть на крышу того паба, чтобы доказать свою точку зрения. Я не нарушаю никаких законов, звоня по телефону.

– Я знаю, но…

– Он носит очки-авиаторы. Дело закрыто.

Вопреки здравому смыслу, Робин снова рассмеялась.

– У тебя что-нибудь новое? – спросил Страйк.

– Не особо, – сказала Робин и глубоко вздохнула, стараясь, чтобы ее голос звучал непринужденно, когда она скажет следующее. – Того типа, что напал на меня в Биконсфилде, выпустили под залог.

– Черт, – сказал Страйк.

Он знал, что это случится, но все равно считал это возмутительным. Страйк был убежден, что к определенным типам преступников судебная система относится слишком мягко – убеждение, сформировавшееся еще в юности, когда он наблюдал, как отчим снова и снова избивает людей, а потом выходит под залог, условия которого он игнорировал.

– Они сказали тебе что-нибудь новое о нем? – спросил Страйк.

– Не так уж много, – сказала Робин. – Они, кажется, все еще считают, что он напал на меня случайно, хотя я и рассказала им о других случаях, когда видела его…

– "Случаях" во множественном числе? – резко спросил Страйк.

– Пожалуйста, только не начинай, – сказала Робин, – но я… я видела его в субботу, возле своей квартиры.

С огромным усилием Страйк сдержался, вспомнив, что сам тогда повел себя как идиот – видимо, поэтому Робин не стала ему звонить и рассказывать, что Зеленая Куртка снова где-то рядом.

– То есть он знает, где ты живешь?

– Да, – сказала Робин. – Помнишь ту резиновую гориллу и масонский кинжал, который он бросил в меня?

– Да, странным образом оба предмета прочно засели у меня в памяти.

– Они у меня дома, я завернула их в пакеты из морозилки. Я сказала об этом полиции, но никто так и не пришел их забрать. Похоже, они склоняются к версии, что он просто случайный маньяк или сталкер, а не кто-то, кто хотел помешать расследованию. Им не особо интересно, что я видела мужчину в той же куртке у своей квартиры в субботу.

– Неужели Мерфи не может заставить их отнестись к этому более серьезно?

– Он сделал все, что мог, – солгала Робин.

– И все, что ты знаешь, это то, что его выпустили под залог?

– И что он живет совсем в другом районе Лондона, нежели я. Думаю, они решили, что так я буду чувствовать себя в большей безопасности, хотя, поскольку он точно знает, где я живу, это не так, – призналась Робин. – В любом случае, действуют все обычные условия освобождения под залог: он не может менять адрес, ему запрещено со мной связываться, и он будет отмечаться в полиции раз в неделю.

– Да, это его остановит, – необдуманно ответил Страйк, но тут же вспомнил, что, вероятно, это не очень-то разумно. – А как насчет того пожилого парня в "Хонде Аккорд"? Ты его больше не видела?

– С тех пор, как я рассказала тебе о нем, – нет.

– Ладно, нам нужно решить, как мы будем справляться с этой ситуацией в дальнейшем.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты понимаешь, что я имею в виду, – сказал Страйк.

Он нарочно предложил поужинать вместе в Горингe до того, как перейти к этой части разговора: хотел успокоить Робин, показать, что ее не отстраняют от дела. Отсутствие ответа на другом конце линии подсказало Страйку, что она затаила дыхание, ожидая, что он скажет дальше. Но время для обходных маневров и мягких формулировок прошло. Он не собирался злиться, как тогда в Айронбридже, но и отступать от своего долга не собирался, даже если Робин это не понравится. Узнав, что мужчина в зеленой куртке был куда настойчивее, чем он предполагал, Страйк окончательно убедился: меры безопасности нужно ужесточить.

– Кто-то, вероятно, Бранфут, пытается нас отпугнуть, и их цель – ты, – сказал Страйк.

– Потому что я… – начала Робин.

– Потому что они решили, что нашли слабое место, – твердо сказал Страйк. – А когда противник видит слабое место, не надо снова и снова подставлять его. Надо защищать. Ты – лучшая, с кем я когда-либо работал. За всю жизнь. Но ты ведь не постеснялась сказать, что я был непригоден к работе, когда я был на костылях, и я отвечаю тебе тем же. Никакого общественного транспорта, никаких уединенных мест и, особенно, никаких ночных вылазок в одиночку. Никаких, пока мы не закроем это дело.

– Но… – сказала Робин, глаза которой наполнились слезами, когда Страйк сказал, что она лучшая из тех, с кем ему когда-либо приходилось работать.

– Никаких "но", – сказал Страйк. – Мы уже обсуждали это раньше. Если тебя все это не потрясло, то, черт возьми, должно потрясти. Это не значит, что ты не сможешь работать, просто какое-то время ты будешь работать по-другому.

– Но, Страйк, я не могу прекратить ночную работу. Если Плаг и его дружки замышляют отомстить тому человеку на Карнивал…

– Пока ничего не случилось, и, возможно, это был просто треп и бахвальство. Слушай, – сказал Страйк, и ему пришлось поступиться гордостью и признать, что он помнит ее точные слова, – ты сказала мне, что "не хочешь меня потерять". Я не хочу терять тебя.

Хотя Страйк на этот раз не слышал, потому что она прижимала руку ко рту, Робин снова плакала. Горячие слезы стекали по ее пальцам, и она не решалась заговорить.

– Я не рассказывал тебе, – продолжил Страйк. – Когда ты позвонила в пятницу, я был у Рокби.

– Где? – спросила Робин сдавленным голосом.

– У Рокби, – повторил Страйк.

– Это что, ресторан? – попыталась она говорить как обычно.

– Нет, это дом Джонни Рокби, – сказал Страйк. – Человека, который передал мне половину ДНК. Моего отца, если уж на то пошло.

– Что? – спросила Робин, и эта информация произвела именно тот отвлекающий эффект, на который Страйк и рассчитывал. – Ты… что? Зачем? Как?

Когда Страйк все объяснил, Робин ошарашенно произнесла:

– И ты согласился выпить с ним?

– У меня не было особого выбора, да? Не после того, как он вытащил меня из той истории. Но если заглянешь сегодня в газету, увидишь опровержение и извинение по поводу Кэнди. Спрятали, правда, на шестнадцатой странице, но все-таки.

– Вот это да, – сказала Робин, вытерев лицо рукавом и чувствуя себя – даже после введения новых условий труда – гораздо лучше, чем в начале разговора. Странно утешительно было вспомнить, что Страйк тоже совершал ошибки в суждениях, которые угрожали не только его душевному спокойствию, но и способности выполнять работу.

– И как он тебе? – спросила она. – Ну, при встрече с ним… по-настоящему, в первый раз?

– Он мне понравился чуть больше, чем я ожидал, – признался Страйк. – Был откровеннее, чем я думал, рассказывая о своей жизни. Не сказал бы, что стал бы искать с ним встречи, если бы он просто заговорил со мной в баре. Но в целом он ничего.

– Это хорошо, – сказала Робин. – И я очень рада насчет извинений за Кэнди, – добавила она, сделав мысленную пометку обратить на это внимание матери.

– В любом случае, – сказал Страйк, – я хочу, чтобы ты в пятницу взяла такси до "Горинга" и обратно, хорошо? И есть кое-что, чем ты можешь заняться дома, на что у меня нет времени. Я просматривал "Правду о масонах" и "Оскорбленные и Обвиненные" в поисках имен пользователей, вопросов или личных данных, которые появляются на обоих сайтах, уделяя особое внимание всем, кто писал до июня прошлого года или около того, но ничего не нашел. Буду признателен, если ты проведешь тщательный, систематический поиск.

– Мы ведь не знаем, что Райт вообще писал на этих сайтах, – возразила Робин, подозревая, что ей дали задание, которое вряд ли принесет результат, зато удержит ее в безопасности дома. – Возможно, он просто читал. И какова вероятность, что он использовал один и тот же ник на обоих?

– Если он умен – то никакая, – признал Страйк. – Но попробовать стоит.

– Ладно, – вздохнула Робин, – посмотрю.

– И еще: окажи, пожалуйста, давление на Тиш Бентон, а то с Флитвудом у нас полный ступор.

– Я слежу за ее "Инстаграмом", – сказала Робин. – Она отлично проводит время, перелетая между отелями "Клермонт".

– Клермонт, ты только что сказала? – спросил Страйк.

– Да. Ну, знаешь, эта огромная сеть люксовых отелей. Это было в хэштеге под одной из фотографий, я тебе показывала.

– Ага, – сказал Страйк. – Мне следовало это отметить.

– Почему?

– Прадед Шарлотты владел первым отелем этой сети. Ее мать родилась под фамилией Клермонт. Думаю, она до сих пор в совете директоров.

– О, – сказала Робин.

– Странное совпадение, – заметил Страйк. Но, так как Робин ничего не ответила, он сказал, что ему пора идти, и повесил трубку, размышляя, почему она так и не сказала ему о помолвке – и решив, что, вероятно, она ждет случая сообщить лично.

Упоминание Шарлотты вызвало у Робин странное, скручивающее чувство в сердце, которое она не могла объяснить, но ей не особо хотелось разбираться. Казалось, она была комком сверхчувствительных нервов и ей действительно нужно было взять себя в руки, перестать быть такой ранимой и нервной, особенно после того, как Страйку удалось ее успокоить. Тем не менее, она снова расплакалась после того, как он повесил трубку. Добежав до кухни за бумажными полотенцами, чтобы вытереть глаза и высморкаться, она убедила себя, что настоящая проблема в усталости, и вернулась на диван к сайту о Реате Линдвалл, который не обновлялся уже несколько лет.

Заголовок в верхней части страницы гласил: ЭРИК МАЕС ОТСИДЕЛ ДЕСЯТЬ ЛЕТ ЗА ПРЕСТУПЛЕНИЕ, КОТОРОГО ОН НЕ СОВЕРШАЛ.

По факту, Маес отсидел уже шестнадцать лет за двойное убийство Реаты и ее дочери. На фотографии был запечатлен мужчина с сердитым видом, с неправильным прикусом, густыми бровями и как будто грязным из-за густой щетины лицом; он выглядел вполне правдоподобно в роли кандидата на двойное убийство.

Под его фотографией были другие фотографии. Слева – действительно снимки Реаты, справа – фотографии, якобы запечатлевшие ее в разных местах континента после предполагаемой смерти.

Замечена в баре "Оссендорф", июнь 1999 года. Волосы, очевидно, окрашены, но обратите внимание на форму бровей: одна выше другой. Оссендорф в часе езды от Льежа!!!!!!

Сентябрь 2001 г., вестибюль отеля в Дортмунде – Линдвалл собирается войти в лифт, волосы снова обесцвечены.

25 апреля 2002 года набрала МНОГО веса и подстригла волосы, но профиль ТОЧНО СООТВЕТСТВУЕТ.

Также была фотография Йоланды примерно трех лет, смуглой, в то время как ее мать была светлой, сидящей на коленях у Реаты. Обе выглядели серьезными, сосредоточенными, их взгляды были устремлены в одну сторону. Отсутствие улыбок на лицах обеих было воспринято как неопровержимое доказательство безразличия Реаты к своему ребенку тем, кто оставил подпись под фотографией: "Любящая мать. Похоже на правду, не правда ли?

Последние несколько фотографий были выбраны, чтобы "доказать", насколько счастливее становилась Реата в отсутствие Йоланды. На одной из них Реата в коротком платье танцует под живую музыку в , похожем на пещеру переполненном зале в Льеже, ее светлые волосы развеваются.

Он сказал ей, что она напоминает ему одну шведскую девушку, которую он знал…

Робин закрыла страницу и вернулась на сайт благотворительной организации по поиску пропавших без вести, где она впервые узнала о Сапфир Нигл. Девочку до сих пор не нашли.

Вздохнув, Робин пошла за кофе и печеньем. Она чувствовала, что ей нужно подкрепиться, раз уж она собирается потратить несколько дней, пытаясь понять, есть ли среди сотен пользователей "Правды о масонах" и "Оскорбленных и обвиненных" хоть какая-то связь с одним из их кандидатов на место Уильяма Райта.