– Я вам соврала.

– В каком месте? – посмотрел на нее с улыбкой Зоран.

– Я не любила его стихи. Я их просто ненавидела.

– Я так и думал.

– Нет, вы думали, я что меркантильная сука, которая дурила бедного поэта. Это с одной стороны, но с другой – я же терпела его стихи столько лет. А вы не представляете, что такое жить с поэтом. Это стихи, которые тебе читают с утра до вечера, а еще хуже, когда ты хочешь простой прозы жизни. Самое ужасное было, когда он будил меня среди ночи и говорил, вот послушай, что у меня родилось. Родилось у него. Понимаете, что значило это слово?

– Нет.

– Это значило, что я должна буду это стихотворение нянчить и кормить, а потом бежать с ним по свету, чтобы напечатали. И жизнь в нервном ожидании, пока он не родит новое. А я просто хотела побыть в тишине, выспаться.

– А что же вам муж, Яков? Он ведь любил его стихи.

– Да, но только из моих рук. Он готов был усыновить всех этих детей.

– То есть это он заставлял вас любить стихи Нежинского?

– Я бы сказала – терпеть.

Зоран задумался, он пытался разобраться, то ли Элла пытается прикрыться мужем, то ли он действительно был главным режиссером этого спектакля. Он наблюдал за своей мыслью, как она пытается найти выход из этого лабиринта, он начал за нее переживать так сильно, что это заметила даже Элла:

– Что за страдание появилось на вашем лице?

– Мысль, ведь мысль – это и есть страдание. Вы согласны?

– Нет.

– Почему нет?

– Просто, просто я люблю это слово «нет». Иногда оно не зависит от моего мнения. В нем гораздо больше свободы, чем в слове «да». Да?

– Да. Видимо, вам слишком часто приходилось говорить да. Да?

– Да. Вся жизнь из компромиссов. Слишком часто женщине приходится соглашаться, даже если она не хочет. От этого потом она становится неинтересна.

– Позвольте женщине выражать свое «нет», и вы влюбитесь в нее заново, – многозначительно произнес Зоран.

– Очень точно, – усмехнулась ему Элла.

– А что с предсмертной запиской Нежинского? Она была?

– Да, но ее же утащила горничная.

– А что же в ней было написано?

– Откуда мне знать? Точнее сказать, я так и не узнала, – все еще не сдавалась Элла. Зоран не стал настаивать.

– Я просто попросила написать на клочке бумаги, что бы он хотел сказать перед смертью.

– Так кто же ее выложил на стол, если вы сами все инсценировали?

– В этом и весь вопрос. Это могла сделать только горничная.

– Значит, у него были какие-то отношения с горничной?

– Выходит, так. И вот это самое обидное. Впрочем, он всегда говорил, что, кроме рифмы, у него никого нет.

– А что обидного?

– Что в «последние минуты жизни» горничной он доверял больше, чем мне.