– Элла, вся эта история очень красива, и, как всякая история, не лишена грусти. Я бы назвал ее ноктюрном, который был великолепно разыгран. Вы главный дирижер и продюсер.

– Спешу вас разочаровать. У меня нет слуха.

– Может, сыграете ее еще раз, в смысле, расскажете подробности.

– Давайте не будем дробить большое чувство. Мне нечего вам больше добавить. Жаль, что вы мне до конца не доверяете.

– Хочется пошутить пошло, но я вижу многих, доверился вам до конца, и все они плохо кончили.

– Солнце пыталось говорить, что она солнце, но его никто не слушал, особенно ветер колючий, холодный, злой. Возможно, просто подменили солнце на луну, – снова заговорил в Зоране Нежинский.

– Выключайте Нежинского, он бы сказал небритый.

– Небритый ветер?

– Да, какой угодно, только не колючий.

– Почему нет?

– Это его детская травма.

– Или ваша фантазия?

– Перестаньте, если я начну фантазировать, вы отправите меня в психушку. Вы, наверно, еще не знаете, что такое женские фантазии, если бы им свойственно было сбываться, мужчины давно бы уже были у нас в рабстве и научились рожать.

– Начните, – вздохнул Зоран.

– Ах, если бы ты знал, какие фантазии терзают женщину весной, ты бы сейчас упал со стула, а она запрыгнула бы на тебя и поскакала до самого горизонта. А там, возможно, поменяла коня.

Гладкая и элегантная снаружи и нержавеющая воля внутри.

Атомный взгляд и устрашающая смелость говорили о ее самостоятельности. Дерзкая, наглая и очень требовательная к окружающему миру, чем ближе к телу, тем требовательнее. И требования эти Элла принимала в виде дорогих подарков. Она смотрела на Зорана своими все еще красивыми глазами, которые уже подернула осенняя пора и решила, что проще будет ему что-то рассказать, чем молчать. Говорить правду легче, чем умалчивать ложь. Пусть завидует. Заодно пережить самой те забавные моменты ее молодости.

Что он мог ей подарить, кроме ее же воспоминаний? Разве что свободу.

– Я все понял, Элла. Вы свободны. Если вы еще что-то вспомните, позвоните мне.