– Мы с вами так долго встречаемся, а до сих пор дело не продвинулось даже до постели, – коварно пошутила Элла.

– Вы считаете, что все знакомства ведут в постель?

– Если бы я их считала.

– Вы ненасытны, вам много не нужно, вам нужны все, – пошутил Зоран.

– Боже упаси. Постель – это святое, это храм, а секс – исповедь.

– Вот и я говорю, что исповедовать больше некого, все разбежались, – ответил Зоран.

– Еще бы. От ваших допросов. Это же скука смертная, даже если предсмертная.

И действительно, многие из свидетелей эмигрировали – кто-то в Новый Свет, кто-то на тот, Львов тоже смылся, он был предан анафеме и вынужденно бежал в Германию, потом в Париж. Красновы жили в квартире, которую Нежинский оставил в наследство Элле, жили на его гонорары.

– А сколько у вас комнат в квартире?

– Три.

– Маловато для вдохновения.

– И большая терраса. Веня ее любил больше, чем меня.

«Так вот о какой четвертой комнате говорил поэт!» – подумал про себя Нежинский.

– Значит, вы не скучаете после?

– Скучала, это слово здесь не уместно. Я пыталась занять себя чем-то, а в голове только его голос, но не у одной меня. После смерти поэта его стихи буквально сметали с полок магазинов. Лучший художник – мертвый художник, эта фраза как нельзя лучше подходила к Нежинскому.

– Значит, вам выгодна была его смерть?

– Я его не убивала.

– Тогда кто же?

– Я думала, вы мне скажете.

– Без вас я не справлюсь, – сделал влюбленные глаза Зоран.

– У него была навязчивая идея – посмотреть сколько народу соберется на его похороны. Будет ли его больше, чем у Серого. Вот о чем переживал Веня.

– Да, амбициозненько.

– Не то слово. Я тогда в шутку и сказала, чтобы посмотреть, надо тебе, Веня, умереть. Он зацепился за эту идею. Уверена, народу ты соберешь в разы больше и любить он тебя будет в разы сильнее. Беззаветно. Так и случилось.

Люди слушали его стихи и хотели любить так же жадно, как он любил… меня. Большие красивые глаза революции. Черные, жгучие очи любви смотрели буквально из каждой строчки. Женщина, которая волшебно превращала грусть в радость, будни в праздник, держала на коротком поводке великого придворного поэта. Чем она его купила: муза, расчетливо разбившая множество сердец, на первый взгляд девушка легкого поведения, на второй – поведение ее было настолько же легким, насколько и притягательным, а те, кто бросал третий взгляд, уже оказывались в западне чар и более не могли оторвать глаз, впредь существуя двумя желаниями возносить и совокупляться, добиваясь взаимной любви. Но революция, будучи натурой противоречивой, ставила на паузу, напоминала, что у нее есть муж и ей необходимо было его благословение. Яков благословил. И теперь поэт сладко млел на коврике из песца в ногах любимой, а Яков, проходя мимо, обязательно трепал его за ухом… хвала ласкала уши Нежинского и заставляла работать с удвоенным вдохновением.

– Вам действительно нравились его стихи?

– Само собой. Они же все были посвящены мне. Я знала, что все стихи мне, это купило меня целиком.

– Не верю.

– Вам никогда не посвящали стихов, поэтому вы не верите.

– Не верю, что вас можно так просто купить.

– Вы правы, взять меня проще, чем купить, – разделась мысленно Элла.

– Про вас даже сочинили байку, может, слышали, – сделал вид, что не заметил, Зоран.

– Яша, он любит меня, он мне даже стихотворение подарил.

– Лучше бы он тебе квартиру купил, а то проживешь всю жизнь в стихотворении.

– Что вы хотите этим сказать? Вы про подаренную Нежинским квартиру?

– И не только. Вам нужны были продажи. А продажи книг Нежинского хоть и были, но не то чтобы шиковать. Вам необходима была его смерть. Пока он был жив, все хотели его слушать и видеть, нежели читать. Как вы уже сказали – дорогой художник – мертвый художник.

– Какую меркантильную картину вы нарисовали. Я же не Корбут, у меня фобия на любое оружие.

– Очарование – ваше оружие.

– Мерси за комплимент. Хорошо, как вы себе это представляете?

– Представление – вот ваше кредо. Вы его разыграли отменно.

– Вы так говорите, будто у вас есть программка? – хитро улыбнулась Элла.

– Более того, я достал билет в партер, – указал на внушительный том дела Нежинского Зоран. – Вы теперь как на ладони. Вы боялись, что он женится на другой и денежки тю-тю.

– Как вы это поняли?

– По этому стиху, написанному незадолго до его смерти, где он вас называет бывшей.

– Знали бы вы, сколько раз мы расставались, чтобы вечером встретиться вновь! Мы разводились и сводились так же закономерно, как разводные мосты. Вы все его стихи перечитали?

– Да, именно они мне открыли глаза на многие вещи.

– Они все о любви, я вижу, вам нравится читать о том, как мы их снимали? – издевалась над сыщиком Элла.

– Да, обнажились многие детали, которых нет в деле, – поднял он глаза на декольте Эллы и кивнул на толстую подшивку на столе.