– Элла, – подошел Яков сзади к жене и прижал ее к себе. – Откуда у тебя эти сладкие детские духи?

– От Вени.

– Ты же раньше не любила такие.

– Я и сейчас не люблю, просто Веня обнимает девку, которая любит такие.

– Будто оказался в цветочной лавке.

– Вот-вот, закрой в нее дверь, пусть Веня работает.

– Снова будет плакать, царапаться и рыдать.

– А что бы ты сделал на его месте?

– Я бы на его месте сломал эту чертову дверь.

– Он только со стороны большой, я же знаю его изнутри, там настоящий кутенок, который тычется носом, ищет ласки.

– Да. Обидится.

– Пусть, – скинула с себя платье Элла. – Знаешь, иногда же щенков запирают в комнате, чтобы они не мешались под ногами.

– Он может сбежать от нас, и нам некого будет гладить, – скинул штаны Яков.

– Я вижу, ты прикипел к нему больше, чем я.

– Во мне всегда прорастает чувство жалости, когда я вижу брошенных щенков.

– Дашь рассаду? У меня никогда не было этого чувства. Мне кажется, оно самое жалкое и есть.

– Дам.

– У тебя больше ничего нет для меня?

– Есть. Есть и другие чувства. В одном я согласен с Нежинским, как же ты прекрасна, – начал ласкать грудь жены Яков.

– Да, я читала, у Вени все обо мне. И лучше всего получается, когда он горит и страдает, – разгорелось тело Эллы.

– Опять про революцию что-нибудь выдаст, – обнял Эллу Яков. Элла повиновалась, положив руки на подоконник. За окном бушевала весна, кругом текло: снег таял, ручьи рвались к морю, птицы кричали, выбирая, с кем вить гнездо.

– Даже когда он пишет про революцию, он пишет про меня, – захлебывалась от наводнения чувств Элла.

– Ты просто вождь сексуальной революции.

– Вошь, – рассмеялась, приближаясь к оргазму, Элла. Она то и дело завывала, как волчица в темную ночь, чтобы скорее с этим покончить. Вошь сексуальной революции, как тебе? Звучит?

– Как же ты себя любишь, Элла.

– Кстати, ты не ревнуешь?

– Я научился получать от этой ревности удовольствие.

* * *

– Я всегда говорила, что стихи рождаются в муках. Только не обижайся на нас с Яшей! – вошла в кухню запыхавшаяся Элла, поправляя сбившуюся прическу. Там за столом сидел Веня и что-то строчил. Он встал, будто хотел сказать что-то во весь голос, но промолчал, только сунул руку в карман брюк, словно хотел поймать ухнувшее вниз сердце. Поймал и молвил:

– Поздравляю. Вы уже научились контролировать мои страдания!

– Вот как ты это называешь? Что на этот раз настрадал наш Нострадамус? – пыталась быть игривой Элла.

Нежинский протянул ей несколько листков бумаги.

– Неплохо. Только давай без стрельбы. Я так не люблю оружие.