Отель был пятизвездочный, но пах на четыре: ковролином, паркетом и декорациями. На столе ваза со свежей розой. Она грациозно смотрела на парочку, которая ворвалась в эту казенную пустоту. Светло-зеленые обои, большая люстра с подсвечниками, стол, кресло, шкаф и огромная кровать, застеленная покрывалом цвета бордо.

– Я только туфли сниму, – сказал Нежинский нежно.

– Хорошо, товарищ Стул, – согласилась Элла.

– Ждите меня, госпожа Койка.

Между Нежинским и Эллой сквозила такая игра, они называли друг друга теми вещами, которые только приходили им в голову, что отражало их настроение, их недовольства и их любовь. Вообще, у них было много игр, все их общение было одной большой игрой, которую мало кто понимал, разве что Яков, и то, когда выпьет.

Поэт так долго садился на стул, что тот в ожидании скрипнул раньше времени. Веня снял ботинки, вытянул ноги и посмотрел на Эллу.

Элла уже сняла шляпку и уже бросила ее на кровать, застолбив место под солнцем, то есть под люстрой. Потом она скинула быстро шубку и платье и нырнула в постель.

– Ты долго еще?

– Не знаю. У меня в сердце газированный автомат.

– Стреляй, Веня, стреляй, туши мой огонь.

Веня быстро скинул с себя все и оказался рядом с Эллой.

– Я бы не отказалась от шампанского.

Неожиданно в номер постучали.

– Какой сервис. Они быстрее тебя читают мои мысли.

– Да, хороший отель. Был, пока сюда не заехал Львов.

– Ты что-то заказывал?

– Нет.

– Кто бы это мог быть? Надеюсь, не Львов со своими бультерьерами. Я очень переживаю за тебя, Веня.

– Не боись, Эллочка, дверь открыта для всяких страхов, – приобнял он свою любовь и крикнул двери прямо из спальни: – Кто там? Войдите!

– Свежие полотенца, как вы заказывали, – услышали они голос из-за двери.

– Ах, да, спасибо! А шампанского у вас нет?

– Нет. Позвоните в бар, вам принесут.

– И на том спасибо.

Слышно было, как дверь открылась и на пороге возникла горничная.

– Хорошо, – чуть замешкалась горничная. – Вениамин Александрович, можно у вас попросить автограф? – раздалось за стеной.

– Сейчас не совсем удобно, давайте как-нибудь потом, – лежал он голый в обнимку с Эллой в постели.

– Хорошо, спасибо, – хлопнула за горничной дверь.

– Правда, хорошенькая?

– Это ты по голосу определила?

– По манерам, – злилась Элла.

– Да, редкое чувство такта.

– Мне кажется, она и французский знает.

– Чувствую, как теряю полет.

– В смысле?

– Раньше ты мне все актрис сватала, теперь перешла на горничных.

– Это чистая корысть. Что-то уж больно часто она здесь меняет белье.

– Я уж подумал, что она тоже твоих рук дело.

– Жаль, что я не настолько прозорлива. Она, по крайней мере, скромна. Просто у актрис столько капризов, я прямо чувствую, как часть моих подарков утекает на другие пальцы, шеи и запястья.

– Брось. Ты же сама говоришь, что я делаю для тебя слишком много.

– Мне много не надо, мне нужно всё.

– Меня пугает твоя скромность, – улыбнулся Веня.

– Так напугала, что ты умчался аж за океан, – рассмеялась Элла. В ее глазах вспыхнул огонек ревности, будто она хотела от него прикурить вредную привычку, которую никак не могла бросить. Ревность сделала ее глаза еще прекраснее. – Ты мне так и не рассказал про Америку.

Веня понимал, что под Америкой подразумевалась девушка, с которой его познакомили в Нью-Йорке.

– Неужели и здесь ты?

– А как же ты хотел. Я всегда буду рядом, Веня, пусть даже в образе других женщин, знай, что это я. Когда я поняла, что не смогу тебя отговорить от поездки, я решила найти тебе достойную компанию.

– Пару.

– Ты как хочешь это называй. Тебе не понравилось?

– Америка как Америка, мне понравился Бруклинский мост, все время хотелось спрыгнуть. Идешь по нему – и прямо тянет в пучину.

– Красивая метафора. Влип, как мальчишка, чем же тебя так пленила новая пассия?

– Она смотрела на меня как на Бога.

– Что же ты? Так и не решился?

– Девушка отговорила.

– Вот, теперь ты понимаешь, для чего я тебе ее сосватала. Она была твоим ангелом-хранителем во время путешествия.

– Пожалуй. Это было похоже на любовь.

– А вот этого в сценарии не было. Что же тебя остановило от падения? Твоя дочь?

– И это ты знаешь?

– Я же тебе говорю, что все твои женщины на стороне – это я. Я тебе не могу родить, поэтому родила она, не помню, как ее зовут.

– Джессика.

– Она, может, не такая хорошенькая, но зато умненькая. Тебе без английского было бы там трудно.

– Да, она даже взялась стихи мои переводить.

– Говорят, вы там были неразлучны.

– Слухи.

– Да, женщины любят ушами.

– Перестань. Обычные сережки, бриллианты маленькие.

– Алмазная пыль, – усмехнулась Элла и закурила.

– Именно. Так что не переживай.

– Теперь точно не переживу.

– Я не знал, что ты такая жадная.

– А что я, по-твоему, не женщина?

– Нет, ты муза. А муза не может быть ревнивой.

– Поэтому вы и не расставались.

– Расстались, как видишь. Или это снова ты?

Элла промолчала, дав понять, что она уже ответила на этот вопрос раньше. Она остановилась. Представила Джессику, которая лежит в кровати и говорит ей: «Да, я тоже люблю покурить после секса. Шутка, не курила я никогда, да и секса не было давно». Эта реплика согрела Эллу, она прижалась к Вене, доказав себе, что ближе рифмы, чем она, у поэта нет.

Было похоже на то, что разговор их шел, шел и вдруг остановился. Пока Нежинский не толкнул эту невидимую дверь, перед которой они встали.

– Как тебе мои хоромы?

– А здесь уютненько, – стряхнула пепел прямо на ковер под кроватью Элла, осматривая незнакомое жилище Вени.

– Да, вполне, и готовят неплохо, – потянулся и достал пепельницу поэт.

– Ты ешь прямо в номере или в ресторане?

– Я заказываю прямо в постель. Наконец-то мы сможем побыть вдвоем. Мне надоело жить в условиях матриархата, я так больше не могу. Я хочу жить свободно и встречаться с тобой без свидетелей.

– Если ты о Яшке, то свидетель он никакой.

– Ты всегда его защищаешь.

– А ты при каждом удобном случае его оскорбляешь.

– Я?

– Да, ты.

– Если ты про тот вечер, это действительно было неудобно. Я в одним трусах, ты тоже, он пришел и лыбится.

– Нет, я о другом. Ему очень не нравится, что ты, здороваясь, всегда протягиваешь два пальца, можно подумать тебя от него тошнит.

– Так и есть. Тошнит. Во мне бурлит ревность. Стоит мне только представить, как он хозяйничает в тебе.

– Просто он мой муж. И не забывай, что именно он помог тебе с первыми публикациями, – выпустила она в Веню клуб дыма.

– Не забуду. Вы нашли себе прекрасного спонсора.

– Тем более тебе не о чем беспокоиться, Венечка. Муж, у которого нет денег, – это просто подружка. А подружки не должны тебя волновать, потому что люблю я только тебя, а с ним всего-навсего люблю заниматься любовью. Ты же с Джессикой тоже не в шахматы играл.

– Нет, я так больше не могу, я умываю руки.

– Венечка, ты уходишь от нас? – затушила сигарету в пепельнице Элла.

– Я уже ушел, а сейчас мне просто надо помыть руки. Всякий раз, когда ты напоминаешь мне о своем муже, мне хочется помыть руки.

Веня надел брюки, зашел в уборную, достал из кармана собственное мыло и начал нетерпеливо намыливать руки, будто соскучился по этому куску мыла и хотел с ним поговорить по душам.

– О, знакомый запах. Ты опять со своим мылом?

– Эта привычка оказалась такой же вредной, как и ты, и ее тоже не бросить, – ответил он под шум воды из-под крана.

– Да. Божественный запах. Будь у меня такое мыло, я бы тоже мылась постоянно.

– Марсельское. Я тебе подарю.

– Не надо, я чиста перед тобой. Знаешь, как это называется? – крикнула ему Элла.

Уверенная в себе, она не была так хороша, как ей казалось, но ее способность вовлечь, то есть заставить поверить окружающих, в свою правоту, именно это качество создавало впечатление ее неотразимости.

– Что именно?

– Твое чистоплюйство.

– Как?

– Гермофобия, – посмотрела на Нежинского, когда он вернулся из туалета, полусладким игривым взглядом Элла.

– Хорошо, хоть не графомания, – взглянул довольно на свои чистые руки Вениамин. – Что же ты мне раньше не сказала.

– Теперь я понимаю, почему ты двумя пальцами здороваешься.

– Я вообще не люблю здороваться за руки. За руки надо держаться, а не здороваться. Для меня руки – это поддержка, это инструмент, это связь. Давать их кому попало не хотелось бы.

– Коварный, – понимая, что Веня был настроен решительно, включила все свое кокетство Элла.

– Кто-то уже привык к моей манере, а Шола вообще так обиделся, что показал мне в ответ только один палец. Пришлось провести с ним разъяснительную работу.

– Не называй его Шолой, ему это не нравится, я тебя умоляю, – сделала гримасу Элла.

– Какой нежный у тебя муж. Не хочет он взять мою фамилию?

– Так что? Неужели подрались?

– Ну что за варварские методы.

– Ты даже подраться за меня не можешь.

– Нет, это не то, что ты подумала. Палец был указательный. И тогда я рассказал ему свою историю про то, как мой отец умер от случайного укола иглы. Просто заражение, и все, нет человека. Мне было десять, меня это так шокировало, что с тех пор я помешан на чистых руках.

– Какое варварство судьбы. Я помню эту печаль, – отмахнулась от Вениных воспоминаний Элла. Она слышала эту историю много раз. Ей было до лампочки, ее больше интересовало настоящее, чем прошлое. Она всегда жила сегодня. А Веня все время заглядывал в кладовку под названием «вчера», пытаясь отыскать там что-то нужное, важное. Он любил строить планы на прошлое. Не находя поддержку в настоящем, он держался за него. – О чем ты все время думаешь?

– Мои мысли – это поезда, которые постоянно везут тебя.

– Красиво, но неочевидно.

– Не веришь?

– Так ты действительно назвал последний сборник стихов «Варварство»? – сделала свой ход Элла. Теперь их общение было похоже на шахматы, где постоянно шел размен фигурами речи.

– Да, а что?

– Ничего, – добавила немного обиды в свой голос Элла. – Неужели у тебя с ней все так серьезно?

– С кем? С Варварой? Нет, не все.

– Она здесь уже была, – начала перебирать глазами предметы в комнате Элла в поисках улик. – Я прямо чувствую ее сладкий запах.

– Откуда ты знаешь ее запах?

– Эти малолетки все как одна пахнут Rue de la Paix – от Guerlain. Я тоже душилась ими в семнадцать. Слишком цветочно.

– Надо же. «Улица Мира». Я и не знал. Схожу на нашу улицу Мира, сравню.

– Только не надо делать из нее уличную девку. Тебе не кажется, простовато для такого нежного букета?

– Ты пытаешься сделать ей комплимент?

– Да. Я знаю, что ты обожаешь срывать цветы.

– По крайней мере, у нее нет мужа, с которым надо жить и которого надо обеспечивать. Можно подумать, что я беру тебя у твоего в аренду.

– В аренду, насмешил. Я всегда любила твое чувство юмора, но это перебор.

– Лучше бы позаботилась о моих чувствах к тебе.

– А я что делаю, Венечка, разве я этого не делаю, – вдруг слетела Элла с дивана и повисла на шее поэта. Она заглянула в его глаза. – Зачем тебе на ней жениться? Она же не разрешает тебе курить в постели.

– Откуда ты знаешь? – с удивлением посмотрел в томные глаза Эллы Веня. «Ведьма», – подумал он про себя.

– Я знаю женщин. Знаешь, почему ты до сих пор со мной? Только я умею тебя вдохновлять. А эти красавицы слишком корыстны, им щедрости не хватает. Они не знают: чтобы подготовить мужчину к великим делам, надо его постоянно хвалить и не трогать его вредные привычки. Все остальное дело вкуса. Вместо того чтобы покупать себе новое белье, они продолжают выполаскивать грязное. Дуры.

– Вдруг мы будем счастливы?

– За каждой счастливой парой всегда стоит бывшая с биноклем.

– Хорошо хоть не с пистолетом.

– Как знать. Малолетние дуры, они еще не знают, что значит жить с поэтом.

– А я, значит, дурак, по-твоему? – стянул он руки Эллы со своих плеч.

– Ну если женишься, то да!

– Ладно, сегодня читаю в ДК Энтузиастов. Придешь?

– Само собой. А во сколько?

– В 20.00 начало.

– Конечно, я приду, Венечка, мой ласковый щенок, как я могу не прийти, – врубила на полную покорность Элла. Она очень хотела, чтобы он ее сейчас украл своими крепкими объятиями. Так и случилось. Веня обнял Эллу сзади и начал целовать шею. Элла закрыла глаза. Она не жалела денег на новое нижнее белье. Ее влажное желание заразило и Веню, платье упало с плеч Эллы, пушка пробила полдень насквозь, словно репетиция рокового выстрела, и два тела срослись, как кожа с раной.

* * *

– Кстати, как прошел вечер вчера?

– Да никак.

– Извини, я не смогла прийти.

– А я, дурак, искал тебя в толпе.

– Не скули, мой щеночек. Ну, я никак не могла. А Варвара пришла?

– Нет.

– Что так?

– Я всегда говорил, что у женщин интуиция лучше развита. Представляешь, вчера читал в этом Богом забытом ДК, и вдруг загудело все, зашаталось, – курил Веня прямо в постели, все еще обнимая Эллу. Он пускал белые кольца дыма, а Элла ловила их на свой палец, словно обручальное кольцо. Всякий раз, когда ей это удавалось, она тихо произносила: «Согласна».

– А что читал?

– «Я не люблю дома». Ну, знаешь, вот это.

– А, ну тогда понятно, дом обиделся. Говорила я тебе, нечего по всяким ночлежкам читать свои стихи. Они способны вызывать землетрясение. Обожаю твой голос. Он как будто из недр. А-а, вспоминаю, как ты читал мне поэму прямо туда, хотел всю прочесть, это было так смешно и весело.

– Все было гораздо прозаичнее.

– И что это было?

– Дом разбирали по соседству, а впечатление такое, что земля уходит из-под ног.

– Зачем?

– На дрова, говорят, таков приказ.

– На дрова?

– Да, говорят, администрация замерзает, топить нечем.

– Этих ничем не потопить, потому что дерьмо не тонет, – улыбнулась Элла. Нежинский тоже рассмеялся этой игре слов. – Сейчас всем не хватает тепла, а особенно тем, кто забрался на самый верх. Звезды не греют. Ну и что, дочитал свою поэму?

– Еле ноги унесли. Только мы выбежали из дома, как тот рухнул.

– ДК держался на одном энтузиазме, – снова засмеялась Элла и тоже затянулась предложенной сигаретой. Веня был счастлив и добр.

– Знаешь, что я подумал? Что счастье физически невозможно при коммунизме.

– Ты только на сцене так не кричи. Тебя только за это могли бы уже расстрелять.

– Они все хотят сделать за меня.

– Ты о чем?

– Мечты сбываются, но боюсь, я их опережу.

– Чур тебя, чур, – рассмеялась над шуткой Элла. – Ну давай, доказывай.

– Вот ты знаешь, что такое счастье? Оказывается, это когда тебя не беспокоит будущее. А при коммунизме ты постоянно вынужден о нем думать, особенно, когда его строишь.

– Не все же так любят прошлое, как ты. Все строят будущее, правда, у всех разные стройматериалы.

– Думаешь, поэтому дом рухнул? – усмехнулся Веня.

– Да, счастье разобрали на дрова.

– Ну, просто они посчитали, что счастье в тепле. Чужое счастье не свое, можно и сжечь.

– А ты что думаешь о счастье? Вот Серый сказал, что счастье – это когда нигде не болит и во всем прет. Правда, гениально?

– Не уверен. Он тебе хоть одно стихотворение написал? Хотя что он может тебе написать? У него даже стих серый.

– Я бы сказала – теневой.

– Теневая поэзия? Это что-то новенькое.

– Зря ты на него так! Всегда безошибочно вычисляю таланты и всегда помогаю им. Он же пишет между строк. Не просто черным по белому. Вот послушай.

– Выучила наизусть? Вот это любовь. Ты даже моего стиха ни одного наизусть не знаешь.

– А зачем? Когда я знаю наизусть всего тебя.

– Определенно у тебя к нему чувства, категорически.

– Мне кажется, ты преувеличиваешь. Просто у него стихи короткие, как раз для моей короткой памяти. Понимаешь?

– Преувеличь, ты же мастер, – показал руками Веня. – Я по поводу таланта, – вдруг завелся он. – И знаешь, почему Серый? Просто и Черный, и Белый уже заняты. Знаешь его настоящее имя? Беккерштейн.

– Он вынужден маскировать слова, иначе ему не жить. Не у всех же такая крыша, как у тебя.

– А какая у меня крыша?

– Яша.

– Я молюсь об одном: скорее бы она съехала. Вот бы мы зажили. Я понимаю, что этому не бывать.

– Ты же понимаешь, что сегодня без крыши нельзя. Серый целый год провел в Бутырке за свои стихи.

– За стихи про осень?

– Нет, конечно. За природу в тюрьмы не сажают.

– Нечего серить где попало, – зло рассмеялся Веня.

– Не люблю тебя злого. Ну что ты как маленький? Ты же такой большой. Глыба.

– Эко как его Бутырка переобула. Сразу стал про осень строчить! – не унимался Нежинский.

– Перестань, у тебя же тоже есть лирика.

– Лирика лирике рознь. Ты же знаешь, я не люблю природу ни в каком виде.

– А меня, разве я не природа?

– Ты нет, ты химия и чуть-чуть зоология, я про животную страсть. И нет такой клетки, способной ее удержать. Только пленник здесь я.

– Думаешь, по мне тоже тюрьма плачет?

– Тюрьма – это не плен, это путь к освобождению. Говорю это как узник с опытом работы. Я тоже там сидел, если ты не помнишь. Ты знаешь, я вышел оттуда действительно свободным, даже тетрадку со стихами у меня отобрали на выходе.

– Жаль, я бы почитала.

– Читай Серого.

– Да не обижайся ты. Я же всех люблю, но живу с тобой, если ты не заметил.

– Жизнь втроем – вот где настоящий плен.

– Ты все еще обижаешься за тот случай. Ну закрыли, ну подумаешь, искусству во благо, вон ты какую пьесу за это время выстрадал.

– Ты про «Баню»?

– Да.

– Да кому она нужна, эта пьеса. Я из-за нее еще и пострадал. Я давно уже чувствую себя в плену своих.

– Настоящий поэт всегда чужой среди своих. У тебя всегда будет много врагов. Поэту без врагов нельзя. Без врагов не бывает стоящих стихов, если хочешь знать, ну если только про природу. Можно называть этих людей как угодно, все они тебе завидуют. Одна вчерашняя статья в «Жизнь искусства» чего стоит.

– Убил бы гада.

– Ты про Львова? Смешно, неужели ты обращаешь внимание на эту мышь?

– Вот уж кто действительно серый. Но она ведь пищит.

– Мыши любят вкусные книги.

Элла поцеловала Веню.

– А где твоя рука?

– Под одеялом.

– Ищет своих? – рассмеялась Элла.

– Откуда ты все знаешь?

Когда он был неуверен в себе, у него была привычка держаться за свой атрибут, он искал там поддержки невербально, проверяя стоит он еще на шухере или нет, можно ли ему доверять. Если его там не было, он пытался его разбудить, лежащего, пьяного от любви. Ему нужна была эта опора, особенно, когда он не чувствовал почвы под ногами.

– Я же муза. Она достала его руку из-под одеяла и положила себе на шею.

– Я думал, рабство у нас отменили в XIX веке… Нет, оказывается, нет.