Приближался рассвет, медленно размывая ночную определенность серостью сомнений. Было ужасно холодно, и пламя угасало. Ральф плотнее закутался в ветхое одеяло. Он не был уверен, трясется ли сам или это трепещет тяжелый сырой воздух, но картина у него перед глазами дрожала по краям в меркнущем свете и рассеивающемся дыму костра – безусловно, это весьма смахивало на лихорадочный бред. Его пробрал озноб, потом начался кашель. Все вокруг содрогалось вместе с ним. Затем, когда поднялся ветер и потревожил снег, белыми всплесками поднимая его с черной земли, и засеребрились снежинки, словно унося частицы пламени в чернейшие небеса, Владычица жуков поднялась на ноги и начала кричать.

– Нет, прислушайтесь! Нет… вступайте! – Она стояла, покачиваясь, и по ней ползали блики света от костра, насекомые в панцирях. – Она грядет, разве вы не слышите? Она приближается…

Имеющие головы кивнули. Имеющие уши прислушались и услышали. Ветер завыл, словно злопс.

– Мэрион Прайс, да-да, когда-то я ее знала. Знала, какой она была и какой станет. Знала, что она возглавит нас в этой последней битве. Уже не Клеркенуэлл, нет. Больше не Боудикка и не Белозлата. И не Лондон, не Бристоль. Не Восток и не Запад. Она вернулась в прошлое, но она же здесь, пред нами, в грядущем настоящем. Она ведет нас туда, где нет холода и жажды. Да-да, я побывала в том месте за Айнфелем, что зовется Инверкомб. Я его увидела и уверовала. И прислушайтесь, разве вы не слышите грохот орудий?..

Бум-бах-бум!

Мэ-ри-он…

В лагере последователей наступало очередное утро, и человек, который был священником – или, по крайней мере, носил похожее одеяние, – шел среди причудливой толпы. Он держал голыми руками артиллерийскую гильзу, разогретую в золе костра. Ральфу потребовалось серьезное волевое усилие, чтобы взять предложенный сосуд, но латунь была прекрасно зачарована, и металл оказался прохладным. Либо так, предположил он, пристально глядя в курящееся, кружащееся содержимое, либо его ладони окончательно омертвели. Над темным водоворотом церковного вина вились сумеречные струйки галлюгаза. Ральф сделал глоток и вернул гильзу священнику, который направился к следующему кающемуся грешнику.

Ральф уже почти привык к таким ритуалам и знал, что будет дальше. За кровью следовало тело. Огромный шмат мяса, истекающий жиром, – Ральф почему-то не помнил, чтобы его кто-то готовил на костре. Таких больших и сочных кусков ветчины он не видел даже на фуршетах в Уолкоте, где попадались янтарные окорока, выдержанные в меду. Ральфу передали порцию, и восхитительные жилистые полоски тотчас же застряли между его расшатанными зубами. Сок потек по подбородку. Он разделился на две части: одна думала, что пробует такое неимоверно вкусное мясо впервые в жизни, а другая пыталась глотать и не давиться, поскольку другие последователи ели нечто непривлекательное, вяленое, почерневшее от старости и мороза. Но потом Ральф глотнул еще церковного вина, которое даровало ответы на большинство молитв; поел, попил и уверовал.

Он вспомнил о других завтраках – о кофейно-шоколадных конфетах, которые Хелен обожала до того, как решила, что ради стройности ей следует пить только лимонный сок или горячую воду. Он вспомнил, как завивались спиралью струйки пара, соревнуясь с ароматами в прохладной утренней тишине, пока двое читали свои ежедневные газеты. Вспомнил, как звякали ложечки о фарфор с монограммами. Взглянув на Хелен поверх белой скатерти, где хрустальные солонки и перечницы казались фигурами на шахматном поле, он увидел, что дети сегодня завтракают за одним столом с родителями. Постучал ложечкой громче, надеясь привлечь их внимание. Он смутно осознавал, что умирает, и чувствовал, что перед этим должен извиниться.

Владычица жуков встряхнула его.

– Нет-нет. Нельзя умирать… нельзя спать… А теперь слушайте, слушайте… Я побывала в месте под названием Инверкомб, гром позвал меня туда. Да, там тьма, но за ее пределами… ах, за ее пределами… – Ее глаза закатились и побелели. – За пределами… она поведет… прислушайтесь…

Ральф прислушался. Это гром? Ветер? Орудия?

Мэ-ри-он.

Он бы с радостью остался здесь или в любом другом месте, но знал, что скоро настанет время идти дальше. Он попытался встать и уйти прочь от умирающего костра. Его шатало от голода, усталости, болезни и нехватки сна. Он поверил Владычице жуков, когда та говорила о Мэрион Прайс с той же интонацией, с какой повествовала об утраченном мифическом прошлом, другом Айнфеле и армии оборванцев во главе с Белозлатой.

Он ковылял среди мертвых деревьев и распростертых тел все еще спящих. Последователи превратились в своего рода процессию, приют для неопределенного числа людей, чья степень безумия варьировала. День ото дня их ряды росли. Становилось все больше солдат, и с ними появились знакомые утренние ритуалы и омовения: бренчало оружие и доспехи; скрежетали лопаты; кто-то шумно чесал голову; кто-то сквернословил и харкал. Дезертиры с Востока и Запада объединились так легко, словно всегда были частями целого, и Ральф гадал, узнал ли его кто-нибудь, – впрочем, без униформы, с истощенным и бородатым лицом это было маловероятно.

– Ральф Мейнелл?

Он остановился, обернулся. Человек, сидевший на корточках, выглядел не гражданским и не военным. Он был в фуражке и свободном сером пальто, его ботинки – точнее, их останки – лежали рядом с босыми ногами. Незнакомец с унылым видом разминал покрытые волдырями, обмороженные пальцы. Как ни странно, именно эти пальцы ног с характерным изгибом, а не что-либо другое в ее внешности заставило Ральфа Мейнелла осознать, кого он видит перед собой. Как ни крути, Владычица жуков оказалась права. Ибо где еще, как не здесь, среди последователей, он мог повстречать Мэрион Прайс?