Новые чертоги Великой гильдии телеграфистов в некотором роде были обращены окнами на Восток и Запад одновременно, ибо лучи рассвета и заката пронзали их насквозь. Здание, возведенное посередине бульвара Вагстаффа, казалось висящим на проволоке; обман зрения возникал благодаря отражениям Лондона во множестве огромных стеклянных панелей, расположенных под углом. Халлам-тауэр частенько висела там; танцующая игла. Как и массивная пирамида Большого Вестминстерского парка, в отраженном виде выглядевшая хрупкой. Чертоги фигурировали в маршрутах всех новейших путеводителей по Лондону. Птицы врезались в них, думая, что видят перед собой продолжение неба.
Для Элис здание стало воплощением множества амбиций ее гильдии. Оно было решительно современным, воодушевляющим, прозрачным и одновременно надежным, отлично спроектированным. Однако начало войны усложнило строительство, многие контракты на внутреннюю отделку и украшательство так и остались невыполненными. Из-за нерешенных внутренних проблем и неправильного использования кое-каких пространств чертоги превратились в памятник этому вооруженному конфликту.
Она стояла на балконе своего кабинета. Прошла неделя после того, как до нее дошли новости о странном аресте Ральфа и еще более странном исчезновении; она была не в настроении обмениваться любезностями с подчиненными. Балкон был стеклянный, пронизанный заклинаниями и хрустальными нитями. Элис словно парила в пустоте, без опоры. Лондон внизу был синим, серым и золотым. По улицам двигались крошечные машинки. Деревья были пламенными перьями феникса. Она мечтала о чем-то вроде этого давным-давно, в доме тетушки у водопада, когда еще была заурядной Элис Боудли-Смарт, но, по правде говоря, повседневная рутина вельграндмистрис Элис Мейнелл ее частенько утомляла.
Элис выдохнула облачко пара. Она бы облокотилась на холодные перила, но стекло было слишком острым. В одиннадцать была назначена встреча с Верховным командованием, и вельграндмистрис знала, что все уставятся на нее вопросительно. Жизнь – ужасно несправедливая штука. Даже материнская боль, которую она испытывала, думая о единственном сыне, больном и беззащитном, скитающемся по разоренной войной земле – ибо Элис не сомневалась, что Ральф еще жив, – казалась жалкой тенью ее прежних чувств. Ни солнечный свет, ни прекрасный вид на город, ничто не трогало ее с былой силой. Глубоко в костях засела боль. В голове роились смутные мысли и чувства. Ее красота увядала. Конечно, все по-прежнему твердили, что она «изумительна», «изящна», «элегантна» и – эту фразу Элис ненавидела сильнее прочих – «необычайно хорошо сохранилась». Но ее сравнивали не со смеющимися юными дебютантками, а с гарпиями и раздувшимися морскими чудищами, ошибочно полагая, что они того же возраста, что и вельграндмистрис Мейнелл.
Ощутив некий дискомфорт в руках, она оторвала ладони от хрустального поручня и поняла, что сжимала его слишком сильно, до крови. Всего лишь поцарапалась, однако зелья и тональные кремы, которые Элис тщательно наносила на все тело, размазались и потекли. Она присмотрелась к обнаженной плоти в дневном свете. Это была уже не совсем плоть; скорее, подтаявший лед, и солнце поздней осени сияло так ярко, что вельграндмистрис могла разглядеть и свои кости, которые выглядели весьма неплохо, если принять во внимание, какую боль они ей теперь причиняли. Впрочем, они тоже показались чуть-чуть прозрачными…
Совсем не похоже на ту почти мгновенную перемену, которая однажды по ее вине случилась в Баттерси с бедолагой Сайлусом… надо же, совсем забыла его фамилию… но кумулятивное отравление эфиром, согласно большинству тематических книг, прочитанных ею поныне, случалось не реже, чем единовременная катастрофа. Она объясняла свое состояние в основном многолетним использованием заклинаний из саквояжа, а еще, возможно, Инверкомбом и опасными экспериментами по развоплощению, начавшимися тем летом, и отголосками Падения, которые ее чуть не убили.
Она с интересом читала старинные тексты, в которых измененные были описаны как монстры, ведьмы, гоблины и демоны. В те времена их сжигали или изгоняли из общества. Позже стали клеймить, заковывать в цепи и использовать те необычные заклинательские способности, которыми они иной раз обладали. Судя по всему, во время этой войны происходило то же самое, особенно на Западе, который, конечно, имел преимущество в виде прямых поставок из Айнфеля. И все-таки цветистые байки и мифы о жизни некоторых подменышей вызывали немалый интерес. Например, о Белозлате, которая, как говорили, привела нищих и обездоленных к самым вратам Лондона во время Войны за воссоединение, а потом ее предали и сожгли на костре.
Приближалось время встречи с Верховным командованием, и Элис знала, что для этого придется вернуться в кабинет и заново нанести макияж. На самом деле было бы забавно однажды впорхнуть в зал заседаний, и пусть бы они увидели, во что она превращается. Конечно, она никогда не думала, что в старости будет обычной маразматичкой. Ну и насколько хуже, иной раз спрашивала себя вельграндмистрис, изучая почти исчезнувшую Отметину на запястье, была бы жизнь Избранной, измененной? Несомненно, Элис начала ощущать кое-какие преимущества нового состояния. Ее слух слабел, но вместе с тем она иной раз слышала то, о чем люди – судя по изумленной реакции – говорили лишь мысленно. Разумеется, это усилило слухи о ее легендарной проницательности. И еще магия все сильнее взывала к ней. Эфир, этот город и все, живущие в нем, уходящая на запад сеть телефонных проводов, проложенных ее собственной гильдией, – все это как будто невыразимым образом пело, обращаясь к Элис.
Тем не по сезону ярким ноябрьским утром перед Верховным командованием предстала гораздо более собранная, энергичная и, несомненно, жизнерадостная вельграндмистрис, чем мог бы предполагать любой участник заседания. Если веры в нее и стало меньше, если и возникло ощущение, что она уже не та поразительно умная и наделенная зрелой красотой женщина, вызывавшая восхищение и скрытую похоть, все это рассеялось под дерзким взглядом ее голубых глаз, которым она с улыбкой окинула зал. Даже прискорбная история с ее сыном – с каким достоинством она приняла случившееся! – скорее усилила ее позиции, а не наоборот. И все-таки даже в такой ситуации по поводу ее предложения должны были возникнуть вопросы, кто-то должен был возроптать. Они не сомневались в ее таланте – каждый в отдельности слишком хорошо ее знал и был ей слишком многим обязан, – но существовали или, по крайней мере, должны были существовать практические соображения секретности и субординации, которые следовало учесть.
Но за окнами сияло солнце, и Элис Мейнелл тоже сияла. Даже циники, коих за длинным столом оказалось большинство, были несказанным образом тронуты. Ибо они насытились по горло этой войной, смертями и хаосом и в глубине души задавались вопросом, стоило ли ради проблем со свободной торговлей, налогами, рабством и местным влиянием идти на такие жертвы. Они также опасались, что население в целом воспротивится продолжению войны, если она не закончится намного лучше и быстрее, чем ныне представлялось вероятным, и что справляться с этим народным протестом придется им. И вот вельграндмистрис Элис Мейнелл заявила о готовности отправиться на запад и либо захватить, либо уничтожить незаживающую рану, в которую превратился Херефорд. И когда Элис вскинула руки, ее волосы засияли чистейшим серебром, а вся она вознеслась на крыльях надежд и стремлений, невесомая, словно здание, которое сама же и сотворила, присутствовавшие ощутили, что им открылась истина, утраченная на протяжении нескольких лет войны на истощение.