Западные палаты гильдии настройщиков находились на узкой улочке в Старом городе Бристоля. Здания с колоннами знавали лучшие времена и пережили бесчисленные поколения голубей, которые жались друг к другу в мощеных двориках, пренебрегая кораллитовой фантасмагорией, разыгравшейся за их пределами. Ральф изучил потемневшую медную табличку.

– Полагаю, настало время повернуть назад.

– Но тогда получится, что мы впустую зашли так далеко, – возразила Мэрион, и ему пришлось согласиться.

Войдя внутрь и поднявшись по скрипучей лестнице, они оказались в кабинете, уставленном высокими стеллажами с древними на вид папками. На столе стоял камертон. Ральф тронул его.

– Да? – Появился сутулый человечек и посмотрел на них сквозь очки в металлической оправе. – Да?

– Я мастер-настройщик Джон Тернер. Это моя жена, мистрис Элиза. Мы только сегодня утром прибыли в Бристоль из Кента.

– Наверное, ищете работу?

– Мы хотели бы сориентироваться…

– Весьма мудро. Я мастер Макколл из Второй гармоники. – Он протянул руку. Ральф пожал ее, размышляя, не упустил ли какую-нибудь мелочь из жизнеописания гильдейца, чью личность подарил ему отец, – может, надо было как-то по-особенному согнуть указательный палец.

– Боюсь, у меня украли, э-э, гильдейскую карту.

– На Востоке вам попался какой-то ловкий негодяй, хе-хе? Я слышал, там такое случается постоянно. Никаких проблем. Если позволите…

Самый необычный момент наступил, когда мастер Макколл развернул длинную распечатку. Пробегая столбцы имен, бормоча себе под нос «С-с-с» и «Т-т-т», он наконец-то остановил темный палец на строке, в которой значилось: «МСР ДЖ ТЕРНЕР (Э: СПРГ) ИНДКТ КНТ ГД ОКТ 1», а далее следовал длинный уникальный номер, который Ральф почерпнул из отцовского числобуса и вызубрил.

– Вот временный пропуск. Действителен в течение шести месяцев. Сделайте как-нибудь новое фото и принесите, мы оформим настоящий, но спешить некуда. Инструменты тоже потеряли?

– Кое-какие… Мы оставили багаж в Темплмидсе.

Мастер Макколл захлопнул огромный регистрационный журнал. Сняв очки, протер их. «Сейчас все вскроется», – подумал Ральф. Какой-то очевидный пункт протокола, который он пропустил.

– Проблема в том, – сказал гильдеец, – что вы можете оставаться, сколько вздумается, однако работу я не обещаю. Здесь так же тяжело, как, вероятно, и в Кенте. Не то чтобы я считал переезд на Запад неправильным решением, но вы уже третий динь-дон за последнюю сменницу. Заметьте, многие просто продолжают путь. В колониях можно найти работу получше. Фула, Блаженные острова, может быть, даже Африка. Вот куда я бы вложил деньги… – Он усмехнулся. – Если бы они у меня были.

Ральф кивнул. Он взглянул на Мэрион. «Динь-дон», вероятно, было жаргонным выражением, отражающим специфику гильдии.

– Что касается того, где бы остановиться, – рекомендую «Саншайн Лодж», если вам нужно дешевое, но не слишком грязное место. Если налички совсем мало, попробуйте «Ласком». И держитесь подальше от восточной части Редклиффа по ночам. – Мастер Макколл со стуком заверил печатью временную гильдейскую карту и театральным жестом вручил ее Ральфу. – И добро пожаловать в Бристоль.

Они позавтракали в ближайшей закусочной, громко называя друг друга «мастер Джон» и «мистрис Элиза», просто ради забавы. На нем была кожаная куртка с заплатками и брюки, одолженные у Уилкинса. На Мэрион – свободная домотканая шаль и длинная твидовая юбка. Насколько он мог судить, пара, которая отражалась в витринах по пути с вокзала Темплмидс, вписывалась в утреннюю толпу. В любом случае вряд ли кто-то к ним приглядывался среди дыма и суеты. Мэрион взяла отпуск на целый день, скопившийся за время труда на посту горничной. Только вчера Ральф завизировал еще несколько бумаг, которые регулярно присылала мать. Чем визирование отличается от подписания? Какая разница. Было так чудесно сбежать от всего, даже от Инверкомба и стресса, связанного с попытками осмыслить все, что они знали о врожденной адаптации. Ему нравились черствый хлеб и жесткое мясо. Он действительно почувствовал себя другим человеком – и как будто с плеч свалилось огромное бремя. За эти мгновения, за возможность пить теплое пиво в бристольской забегаловке с мистрис Элизой, которая также была Мэрион, он был бесконечно благодарен отцу.

Они вывалились наружу, как никогда готовые кричать, смеяться или танцевать вальс с толкающими тележки старушками, направлявшимися к рынку Апмит. Они пересчитали оставшуюся мелочь, которая в основном принадлежала Мэрион. Ральф не привык к деньгам и, входя в банк «Мартинс» с его небесно-голубым потолком и колоннами, гораздо больше нервничал, чем в палатах настройщиков. В банке царила деловитая суета, атмосфера была пропитана важностью, богатством и таинственностью. Армия клерков, похожих на раков-отшельников, выглядывала из застекленных ниш, перед которыми стояли в очереди многие жители Бристоля.

Кричали младенцы. Грандмистрис ворковали с необычными собачками, которых держали на руках. Бизнесмены в ярких галстуках хмурились и поглядывали на часы. Ральф огляделся в поисках других обычных гильдейцев, таких как Джон и Элиза Тернеры. Здесь их было достаточно, чтобы не выделяться, но не очень много. Он попытался представить, что оставил отец. Настройщики почти наверняка были из тех людей, которые хранят деньги в сберегательной кассе или банке из-под чая. Пожалуй, банковская ячейка и записка с объяснением этого маскарада были куда вероятнее, чем деньги на счету.

– Меня зовут Джон Тернер. Это моя жена Элиза. Мы только сегодня утром приехали из Севеноукса… – Он сильно вспотел и понимал, что говорит лишнее, но с чего начать, когда понятия не имеешь, чего хочешь?

– У вас есть счет? – протянул светловолосый клерк в костюме с высоким воротничком и длинными манжетами.

– У меня есть моя гильдейская карта, если вам нужно подтверждение личности, и я хотел спросить…

– Вы хотите снять деньги со счета? – Клерк с рассеянным взглядом красноватых глаз уже стучал по клавишам стоявшего перед ним устройства, похожего на кассу. – Сколько?

Ральф понятия не имел. Он посмотрел на Мэрион.

– Думаю, три фунта и десять шиллингов нам бы не помешали, – сказала она и пояснила Ральфу: – Как ни крути, нужно заплатить за номер в «Саншайн Лодж».

– В таком случае, если вы… – Клерк потянулся за квитанцией о снятии наличных, как вдруг заметил что-то на дисплее «кассы». Выражение его лица изменилось. Он посмотрел на Мэрион. Окинул Ральфа взглядом с ног до головы. Это уже заняло больше времени, чем любая другая операция, и собравшаяся за ними очередь волновалась все сильнее.

– Вы сказали, три фунта и десять шиллингов?

– Было бы полезно… – Мэрион наклонилась к окну мимо Ральфа, – сообщи вы нам о состоянии нашего счета.

– Я запишу. – Даже этот простой процесс занял больше времени, чем Ральф или люди, стоявшие позади, могли бы предположить. Когда клерк передал записку, он понял почему.

Мэрион первой взяла себя в руки.

– Думаю, в таком случае можно округлить сумму до пяти фунтов – согласен, дорогой?

Чтобы забрать деньги, Ральф должен был всего-навсего воспроизвести на квитанции о снятии наличных подпись, которую видел записанной в числобусе, и вскоре они с Мэрион вышли на улицу. События развивались по неожиданному сценарию. Ну в самом деле, почему бы не снять комнату в «Саншайн Лодж», раз уж у них теперь есть средства? Местечко располагалось за сахарными заводами, и воздух там был дымным, сладким. Спросив дорогу, они вышли на широкую замусоренную улицу. В ее дальнем конце высились какие-то конструкции и дымовые трубы. Вокруг прогуливались другие пары, кто-то тащил за собой детей, кто-то – багаж, а были и такие, которые шли рука об руку, даром что по возрасту и одежде друг другу не подходили. Ральф не сразу догадался, в чем дело. «Саншайн Лодж» мало чем отличался от множества других пансионов с веселенькими названиями.

– Интересно, на что похож «Ласком», – пробормотала Мэрион, пытаясь открыть окно после того, как женщина в сеточке для волос провела их в номер 12А. Ральф рассмеялся. Он вскочил на кровать, которая опасно содрогнулась. Из других комнат доносились голоса, кашель, пахло чем-то жирным и неприятным. Комната во всех смыслах выглядела ужасно, однако принадлежала им одним. Бросив возиться с окном, Мэрион подошла к Ральфу. Он развязал узел ее домотканой шали. Коснулся волос.

– Ну что, госпожа Элиза?

Она наклонилась, чтобы поцеловать его. Вскоре они жадно ласкали друг друга, и момент был сладостным, как никогда раньше; они раскачивались и задыхались, а кровать раскачивалась и задыхалась вместе с ними. Они были наедине, они были вместе, впервые испытывая чистое безрассудство пребывания в большом городе, где никто их не знал и всем было наплевать. Дома, в Инверкомбе, страсть охватывала их чаще всего в каком-нибудь тихом уголке сада, где они пытались разобраться в собранных данных, или в прохладной темноте подле вычислительной машины, где Ральфа отвлекала вена на внутренней стороне ее локтя или биение пульса в ложбинке на шее, и занятия любовью как будто отрывали от более важной цели. А здесь все происходило иначе, и Ральф не сомневался, что сквозь пожелтевшие стены доносятся другие такие же крики. Звуки любви уподобились заклинаниям гильдии, в которую мог вступить любой, и Мэрион была неимоверно прекрасна, ее плоть стала безграничной территорией. Ему показалось, что ее соски стали больше и темнее, и она ахнула и почти оттолкнула его, когда он взял один в рот и почувствовал, как тот затвердел. Женщины, охваченные страстью, переменчивы, как погода в окрестностях Инверкомба в конце лета, и Мэрион, обернувшись бурей, неистово и почти сердито оттолкнула Ральфа, оскалила зубы и посмотрела на него издалека в то самое мгновение, когда должна была быть ближе всего.

Они лежали на спине, разглядывая замысловатые разводы на потолке.

– Четыре тысячи пятьсот фунтов – это много? – спросил он наконец.

Мэрион хихикнула, и кровать хихикнула вместе с ней.

– Достаточно, чтобы прожить в этой комнате всю жизнь.

Мысль была приятная. Раздался гудок корабельной сирены – достаточно громкий и близкий, чтобы задрожали оконные стекла.

Он положил руку на крутой изгиб ее бедра.

– Я и не думал, что смогу понять отца. Но теперь, кажется, понимаю. Я имею в виду… посмотри, что он нам дал. Это имя. Эти деньги. Все равно что дверь.

– Мой отец не заработал столько за всю свою жизнь.

– Это много. Но в то же время… – Ральф умолк.

Мэрион накрыла его руку своей.

– Я понимаю, что ты пытаешься сказать. Много для меня, но не для тебя.

Он видел в гильдейских документах суммы такого рода – в качестве процентов по единственному счету, нарастающих за сменницу. Но эти деньги принадлежали Гильдии телеграфистов. Личное состояние, которое можно положить в карман и потратить, встречалось гораздо реже. На самом деле он полагал, что четыре с половиной тысячи фунтов – это было все, чем обладал отец, или, по крайней мере, все, что он мог передать сыну незаметно. Да, немного, но в то же время немало, по крайней мере для настройщика, и, лежа рядом с Мэрион, он чувствовал растущее возбуждение. То, что дал ему отец, и впрямь было дверью – путем к жизни, совершенно отличной от той, которую пришлось прожить самому Тому Мейнеллу. И они с Мэрион могли войти в эту дверь.

– Видишь, к чему все идет? Он хотел, чтобы я сбежал. Он знал о тебе и желал этого для нас обоих. Вот послание, заключенное в том камешке… – Мысли, которые приходили ему в голову, стали реальностью. Казалось, все – Инверкомб, его выздоровление, врожденная адаптация, их любовь друг к другу, даже слова его матери про ключ от клетки – было лишь преддверием нынешних событий. – Мы действительно могли бы стать мастером и мистрис Тернер.

– И куда бы мы отправились?

Ральф уставился на коричневые разводы на потолке. В их разбросе и форме было что-то знакомое, напоминающее о странствиях по картам во время лихорадки. Еще он вспомнил, как кухарка на кухне достала связку бананов и изнутри выполз огромный паук с волосатыми лапами – крупнее любого жужука, но, судя по всему, возникший естественным путем. А затем ему на ум пришла фасолина, которую Мэрион как-то раз показала на берегу.

– Мы могли бы отправиться на Блаженные острова. Ты слышала, что сказал мастер Макколл. Ты же на самом деле не хочешь остаток жизни проработать горничной или прожить на берегу?

Вот они, острова во всем своем головокружительном разнообразии, отразившиеся в пятнах на потолке номера 12А в «Саншайн Лодж». Ральф подумал о фруктах, насекомых и птицах. Подумал о возможности доказать врожденную адаптацию на материале куда более обширном, чем побережье. Молчание затянулось. Очертания островов как будто вновь превратились в обыкновенные пятна. Неужели Мэрион так нравилась ее обычная жизнь – или та, которую она проживала сейчас?

– Ну, нам совсем не обязательно быть вместе до гробовой доски. Я не…

– Нет, Ральф. Дело не в этом. Я с радостью поеду с тобой куда угодно. Просто…

– Что?

Он услышал, как она вздохнула. Приподнявшись на локте, положила руку ему на грудь.

– Один пустяк. В Бристоле есть место, куда мне надо попасть. И я хочу, чтобы ты пошел со мной…

Более важные здания Бристоля – отели, особняки, магазины, памятники, гильдейские дворцы, фабрики; частенько было трудно отличить одно от другого, – выглядели потрясающе. Сфинксы и львы, пронизанные сияющими прожилками или сделанные из цельного стекла, вырастали из богатой каменной кладки. Одно из зданий, Гильдейский дворец колесных мастеров, имело по всему фасаду террасы, где мерцали и журчали фонтаны. Другое, оплетенное сетью труб, выглядело так, словно его вывернули наизнанку. Кораллитовые деревья поддерживали мраморные облака, а внизу, на улицах, нищие с запавшими глазами путались под ногами у гильдмистрис, за которыми следовали чернокожие слуги с красными, как ревень, зонтиками. Мэрион повела Ральфа мимо оживленных рынков, под развешанной между многоквартирными домами стиркой. Бывала ли она здесь раньше? Он окончательно заблудился. Они подошли к воротам, которые поначалу показались входом в общественный парк, ведь люди устраивали там пикники. На лондонских кладбищах такого не бывало.

– Люди называют это место Бристольской свалкой костей, – сказала Мэрион. – Мама была единственной, кто пришел сюда, когда Салли забрали. Оказалось, на кладбище при церкви Латтрелла нет свободного места, по крайней мере, для Прайсов. Похоже, это распространенная проблема – всем тесно…

Многие могильные плиты в нижней части склонов были высокими и узкими, как каменные телефонные будки. Встречались и не особенно миниатюрные копии бристольских частных и общественных зданий. Памятники в форме языков пламени, сделанные из красного хрусталя, построенные в виде катайских храмов или египетских пирамид, опирающиеся на могольских слонов, воевали за место под солнцем и внимание. Предпочтение отдавалось фотографиям в рамках, черепа и кости были так же популярны, как херувимы, но живых на Бристольской свалке костей тоже хватало. Одни – те, кто не устраивал пикники, – возлагали цветы или о чем-то думали, преклонив колени; другие бродили от надгробия к надгробию, проявляя, казалось, всего лишь праздное любопытство. Многие щупали самые невероятные монументы, словно убеждаясь, действительно ли они сделаны из пластилина или желе. Затем Ральф заметил, что во многих мавзолеях центр композиции представляет собой шептемму. Он пересек лужайку, чтобы дотронуться до одной из них, и увидел улыбающееся лицо молодого человека. Другая шептемма показала смеющегося малыша. Третья – пожилого священника, который прочистил горло и начал размеренным голосом объяснять, что с миром не так.

По мере того, как они поднимались на холм, могилы становились все менее богатыми. Здесь для бристольских мальчишек нашлось место, чтобы поиграть в футбол, с наклонными каменными стойками вместо ворот, а сама дорожка, как заметил Ральф, была вымощена кусками старых надгробий. Надписи и гильдейские символы появлялись и исчезали. Иногда вместе с ними возникало слабое, давящее ощущение какого-то послания, записанного при помощи эфира. Размытые лица, недосказанные слова и чужая неизъяснимая тоска терзали Ральфа.

Они вышли на участок, который по большей части представлял собой поле, но в одном-двух местах виднелись холмики сырой земли, словно там поработали большие и трудолюбивые кроты. Кое-где виднелись квадратные скромные плиты. Чаще попадались почти незаметные в траве деревянные колышки, ненамного больше тех, которыми мастер Уайетт отмечал свои посадки. Мэрион сосчитала могилы слева и справа. Присела на корточки.

– Я знаю, это худшее место, куда я могу тебя отвезти после всего, через что ты только что прошел, но…

– Нет, я понимаю. Хочешь, чтобы я оставил тебя одну на некоторое время?

Она покачала головой.

– Не знаю, чего я ожидала. Это просто…

Ральф огляделся. Место было красивое, с видом на город и холм Бридон.

– Салли была почти на девять лет моложе меня, и я не думаю, что мама с папой когда-нибудь ожидали… – Она провела пальцами по траве. – Мы спали в одной постели. Все любили ее и баловали. А потом она как-то утром пожаловалась на головную боль. Затем ее стошнило. Ей быстро становилось хуже. На следующий день ее не стало.

– Мне так жаль, Мэрион.

– Когда Салли умерла, дома никто не хотел о ней поговорить. – Она встала, отряхивая ладони и колени. – Раньше меня беспокоило, что здесь нет плиты. Когда я получила свой первый конверт с жалованием, подумала, что на эти деньги можно было бы ее купить. Дурацкая была идея.

– Послушай. Часть денег…

– Не будь смешным, Ральф. Я этого не хочу, особенно теперь, когда увидела, где она упокоилась.

Ральф кивнул. В Лондоне в это же самое время занимались изготовлением формы для отливки памятника вельграндмастеру Томасу Мейнеллу, который собирались представить публике на Рождество.

Предлогом для их поездки в Бристоль была встреча с докторшей Фут в бювете[14] Хотуэллса, где официант смерил вновь прибывших взглядом еще более критическим, чем клерк в банке, прежде чем проводить к ее столику. Тот уже был накрыт к чаепитию, стоимость которого равнялась целой неделе в «Саншайн Лодж»; струнный квартет играл, над головой порхали попугаи, будто эхо Благословенных островов, и между столиками струился небольшой ручей. Фонарницы в Инверкомбе уже завяли, а здесь горели так ярко, что было больно глазам смотреть прямо на них. На докторше была шляпа с плюмажем, которому наверняка завидовали попугаи. Ее энергичное личико сияло от возбуждения.

– Послушайте, мне следует называть вас «мастером» или теперь правильно «вельграндмастер»?

– Просто Ральф.

– Ух, взгляните-ка на вас! Когда мой супруг сказал, что случилось чудо, я думала, он преувеличивает.

– Это… – Ральф заколебался. – Мэрион Прайс. Она работает в Инверкомбе. Она помогает мне с изысканиями.

– Да-да. – Ее сияющий взгляд переместился на Мэрион, затем на Ральфа, затем снова на Мэрион. – И вы хорошо смотритесь вместе, уж простите за прямоту. Я так рада возможности поговорить. Можно за вами поухаживать?.. – Докторша Фут разлила чай. Ее собственная страсть, объяснила она, все еще переводя взгляд с одного на другого, – это жуки. В детстве она коллекционировала божьих коровок, и теперь у нее было множество ящичков с жуками. Она восхищалась их челюстями и усиками, любила их характерную жучиную независимость. Проблемы, связанные с их классификацией, были огромны. По общему мнению, они были самым многочисленным из всех ныне живущих видов.

– Доктор Фут, – продолжила она, – все время твердит, что они любимые создания Старейшины, раз тот создал их в таком количестве. Это не фигура речи. Мой муж думает, что Господь просто сидел, вроде как чертежник за столом, и придумывал ту или иную форму крыла. Вы, мастер Ральф – и мистрис Мэрион тоже, – вы, как никто другой, оцените его врачебные навыки, но иногда кажется, что его отношение к миру в целом довольно… не хотелось бы так говорить, но… бесхитростное.

Ральф еще не дошел до того, чтобы считать эту женщину с причудами единомышленницей, и все-таки было приятно, что она с интересом восприняла концепцию врожденной адаптации, отлично сочетавшуюся с ее ящичками, в которых хранились приколотые булавками и каталогизированные образцы. Насекомые из близлежащих мест часто имели схожее строение тела, но с вариациями, зависящими от конкретной среды обитания. А в отдаленных регионах и на других континентах у двух видов жуков, обитающих в примерно одинаковых условиях, мог обнаружиться ротовой аппарат с почти идентичной функцией, но совершенно непохожим устройством.

– Послушайте… – Она порылась в своей сумочке. – Я сделала кое-какие заметки. И вот, посмотрите – по моему мнению, это лучшие библиотеки и коллекции. Просто назовите мое имя. – Она улыбнулась. – Или скажите, что вас прислала Владычица жуков.

– Кажется, – шепнула Мэрион Ральфу на ухо, когда они покинули докторшу Фут и снова погрузились в суету бристольского дня, – она поняла, что я не просто твоя ассистентка…

Камуфляж, думал Ральф, был одним из самых простых, но в то же время самых поразительных примеров врожденной адаптации. Например, в Хотуэллсе они с Мэрион выделялись своей безвкусной, но практичной одеждой, тогда как докторша Фут в шляпе вписывалась безупречным образом. И, возможно, это также объясняло оперение павлина, которое в целом беспокоило исследователя. Так много всего еще предстояло сделать. В гильдейских чертогах на них таращились с ожидаемым изумлением, но при упоминании Владычицы жуков разрешали посетить священные комнаты, полные пыльных знаний. Архивы Отделения членистоногих Гильдии звероделов оказались одними из самых впечатляющих. Раскрашенные вручную страницы поражали многоцветьем, читальный зал украшала лепнина с изображениями саранчи и жука-навозника. Складывалось впечатление, что в мире насекомых воплотились все возможные фантазии относительно формы, и все-таки Ральф, по мере того как они заполняли заявку за заявкой и книги приносили из запасников, поймал себя на том, что сосредотачивается на разнообразной фауне Блаженных островов. Они расписались в журнале выдачи: «Дж. и Э. Тернеры». Они обещали передать привет Владычице жуков.

Ральф и Мэрион бродили по Бристолю, в то время как в гильдейских чертогах готовились к вечерним церемониям. Люди обедали вне дома, на рынках было оживленнее, чем когда-либо. Гнали свиней и гусей. Повсюду торговали лавочники и лоточники. Прогуливаясь рука об руку, юноша и девушка рассматривали сумки, обувь и другие полезные вещи, обсуждая, что Джон и Элиза, только что приехавшие из Кента, могли бы купить. Шарфик для бессменника, галстук для вечерних прогулок. Огромные корабли стонали над высокими трамвайными путями, собираясь отплыть до начала отлива, и стены повсюду пестрели плакатами: «Начни сначала, пути открыты». Кто-то отплыл на прошлой сменнице, кто-то собирался отплыть завтра. Навыки и возраст не имели значения. «Удобные койки». Дым, паруса и легкая щекотка от воздействия метеоворотов, призывавших попутные ветра по-над головами провожающих с носовыми платками в руках. Корабли уходили к Благословенным островам, к Фуле.

Потеряв голову от счастья, они едва не забыли про последний поезд и были вынуждены бежать в Темплмидс со всех ног. Разгоряченные и запыхавшиеся, плюхнулись на скамью, и вагон тотчас же тронулся. Вскоре в открытые окна подул прохладный ветерок. Мэрион прислонилась к Ральфу, состав ускорился, и за окном замелькали окутанные сумерками западные пейзажи. Это, с уверенностью подумал Ральф, не что иное, как начало куда более долгого путешествия.