Том сбежал от лондонской жары, чтобы провести несколько последних томительных дней у моря в огромном поместье Уолкот, и Элис наконец-то собралась навестить его. После всех недавних открытий он страшился этого момента и одновременно ждал с нетерпением. Она приехала в длинном зеленом автомобиле, которым управляла сама, и казалась привычной неземной красавицей, когда обнимала его на вершине мраморной лестницы, с дороги непостижимым образом пахнущая свежим бельем. Словно ничего не изменилось и Элис была такой же, как всегда; но все стало другим, и позже, когда она возникла посреди алого великолепия западного зала с подносом с пирожными, Том уверился, что его жизнь подошла к концу.

– Попробуй, дорогой. Кажется, мы действительно кое-чего добились. Даже глазурь и цукаты не содержат сахара.

Том посмотрел на жену, которая присела на кушетку. Ему очень хотелось упомянуть о бумагах – тех документах, которые, как они оба знали, он не подписал, – но это было выше его сил.

– Ну что? Фома неверующий, даже не попробуешь?

«А ты?»

Вопрос застрял у него в горле. Она была такой яркой, такой красивой. Он понял, что все еще любит ее. Любит, хотя должен ненавидеть. Хуже не придумаешь.

– Позже, дорогой, если будет время, я покажу тебе, как продвигаются наши планы по созданию первого завода по переработке гореслада. Я выделила секцию вычислительных машин, которые соорудили трехмерную модель готового проекта. Можешь набрать соответствующий номер из любой телефонной будки и побродить там, как по заводу, который уже построен.

Он хотел сказать ей, что вся эта ерунда к сути проекта не относится. Проект был детищем их любви, итогом их совместной жизни, полной вранья. Интересно, она пришла к его отцу в Уолкот с чем-то вроде этих чудесных пирожных – а потом он умер? Том все еще понятия не имел, какая часть правды ему известна. Например, он знал про мастера Пайка, по общему мнению, достойного человека, даром что они были врагами, и про ту фешенебельную вдову из Бристоля, и про кое-кого из Дадли и Личфилда. Это уже был перебор – еще какой! – как и пирожные, и все-таки теперь он отчасти понимал, что ею двигало. Поступки Элис всегда были абсолютно логичны и целесообразны. Торговать собственным телом – ну, с его точки зрения, в подобном деле позора всегда заслуживал мужчина, а не женщина. Том мог объяснить даже тот факт, что она убила его отца. Старик, как ни крути, был препятствием на ее пути к успеху – таким же, каким теперь сделался он сам. Пришлось пойти на жертвы, и он понимал, что Элис никогда не поступится собственными интересами. Но снова и снова на ум возвращалась одна и та же мысль: зачем она убила бедняжку Джеки Брамби? Какое преступление та совершила – делила с ним постель задолго до того, как они с Элис познакомились?

– Эти пирожные – только начало. Но, дорогой, я подумала, что мы могли бы устроить горесладную вечеринку. – Ее смех был прежним. – Звучит-то как! Мы можем стать законодателями моды.

Том не сомневался, что «мы» – это гильдия, которой она беззаветно служила, а не пара, какой они когда-то, как он считал, были. Но она предлагала ему легкий выход из тупика, с этими своими пирожными во всем их блеске и сладости. Она устранила все неприятное, действуя в полном соответствии со своей натурой. Том выбрал одно, самое знакомое – с вишенкой и белой глазурью, он любил такие в детстве. Откусил, прожевал мягкий бисквит и проглотил вишенку целиком, а потом устремил взгляд на свою красавицу-жену. Не было других ощущений, кроме тающей сладости, хотя ему померещилось некое странное послевкусие.

– Попробуй еще. Мне сказали, что вот эти, ванильные, пользуются большим успехом, хотя я такое не ем.

Том покорно съел все, что она предложила, и каждый раз его рот наполнялся слюной от предвкушения, но под ложечкой по-прежнему сосало, а когда пирожных не осталось, он с удивлением понял, что способен встать и последовать по гулким коридорам за Элис, объявившей, что у нее дела в Лондоне. Он провел ее по широким ступеням Уолкота, прислушиваясь к звукам – далекому морю, плеску фонтанов, скрипу гравия под собственными ногами, – а потом крепко обнял и вместо подставленной щеки поцеловал в мягкие губы.

– С тобой все в порядке, дорогой? Ты уверен, что тебя ничего не беспокоит?

– Ничего. Абсолютно ничего.

Он еще долго стоял на подъездной дорожке после того, как ее машина скрылась за первым серебристым рядом рисклип. Во рту по-прежнему ощущалась горечь. Она не пропала и утром, когда он открыл глаза, удивленный и в то же время немного разочарованный тем, что все еще жив. Даже без помощи Элис Том понимал, что человеку вроде него вряд ли найдется место в этом мире. О том, что ему предстояло совершить, он читал в книгах – это называлось «привести дела в порядок». Однако, как только вельграндмастер прибрался в ящиках стола и раздал каждому лакею по галстуку, оказалось, что делать больше нечего. Жизнь и бремя обязанностей – ужасные пустяки для того, кто потерял к ним интерес.

Погода стояла жаркая, и Том с небывалым усердием принялся кататься на красивых единорогах и холеных лошадях из конюшен Уолкота. Он безрассудно скакал под низкими ветвями в лесу. Он перепрыгивал через живые изгороди и ручьи. И ничего не случилось. Посетив дерево, под которым нашли скрюченное тело отца – сперва предположили, что он умер от падения с лошади, потом – от случившейся в головном мозге закупорки сосуда, – он обнаружил неподалеку надгробие вельграндмистрис Сары Суэйлклифф-Пассингтон и единорога, на котором она любила кататься. И Пассингтоны, и Суэйлклиффы были его гильдейскими предшественниками, если не прямыми родственниками, и он знал историю о том, как отец Сары покончил с собой, войдя в клетку предназначенного для охоты дракона, когда банкротство гильдии сделалось очевидным. Тому всегда казалось, что это был благородный поступок. Он даже подумывал о том, чтобы поступить аналогичным образом, но пришлось бы строить клетку и заказывать дракона не в сезон – да и о чем, кроме его собственного безумия, оповестит такой поворот?

Том знал, что ему следует поговорить с сыном как следует, но всякий раз, когда они беседовали по телефону, мог только задавать глупые вопросы о чудесной погоде в Инверкомбе. Он не мог рассказать Ральфу об Элис; она оставалась его матерью, которая заботилась о нем и дала ему жизнь, и в их объединенных руках лежало будущее его любимой гильдии. Он не мог поговорить с парнем о любви, поскольку, черт возьми, что он о ней знал? Ральф, так или иначе, был одержим своей теорией не меньше, чем той миленькой береговушкой, что, конечно, говорило о проблемах с расстановкой приоритетов.

И вот однажды, когда Том катался верхом и остановился на кладбище местной церкви в Солтфлитби, его наконец осенило. Он надеялся найти могилу Джеки, но понятия не имел, где она лежит, и, размышляя о том, как сильно мертвые превосходят числом живых, просто бродил среди надгробий поменьше, как вдруг солнечный луч высветил два четких имени: ДЖОН И ЭЛИЗА ТЕРНЕРЫ. Оба умерли еще до того, как начался нынешний Светлый век, но прожили весьма долго. Он не узнал символ их гильдии, однако надпись на расчищенной от травы плите гласила, что Элиза была «достойной гильдмистрис», а Джон – «мастером-настройщиком». Том понятия не имел, что именно настраивал покойный, но не сомневался, что ремесло, которым тот занимался под покровительством какой-то малой гильдии, было весьма уважаемым. Выпрямившись и окинув взглядом упокоившихся мертвецов, он подумал, как легко люди забывают о том, что по-настоящему имеет значение в жизни, пока не станет слишком поздно, – и внезапно осознал, какое послание оставит сыну. Вернувшись в седло, быстро поскакал к Фолкстонскому пляжу. Возле пляжных домиков не было ни души, лишь трепетал горячий воздух, и поскольку день выдался чрезвычайно жарким, пришлось обернуть руку носовым платком, чтобы собрать с десяток гладких камешков.

На следующий день, когда он вернулся в Лондон, жара усугубилась. Улицы заволокло дымом, а протянутые между зданиями телеграфные кабели гудели и светились от торговой корреспонденции. Теперь Том понимал, что значит привести дела в порядок. Он распорядился, чтобы уничтоженные им бумаги – те, которые одобряли планы Элис, – были заново напечатаны, помещены в конверт и доставлены в его городской особняк сбитыми с толку юристами тем же душным вечером. Том подписал их, не сомневаясь, что это его последнее действие в роли вельграндмастера, и с удовольствием отметил, что горький привкус во рту исчез.

Отпустив всех слуг, он удалился в спальню и поднял скользящие оконные рамы, чтобы впустить затхлый воздух. Низкое и пустое небо то светлело, то темнело от кружения Халлам-тауэр. Несомненно, надвигалась гроза, и в доме царила тишина, пока он сидел на краю кровати и смотрел на открытую дверь спальни. Во тьме часы летели незаметно, пока наконец воздух над Лондоном не всколыхнулся и не остыл от зарождающегося дождя, и очертания, которые он любил и ждал, не проступили во мраке.