Пегги взяла лист карминно-красной бумаги и, как заправская силуэтистка, вырезала на нем знаки и символы Старых Богов. Наблюдая, как ловко она орудует ножом и ножницами, Дамиан размышлял о рассказанном Грегори, о страхах Элинор и о вещах совсем уж отвлеченных, вроде старой религии. Ведьмы не отрицали Господа, самые смелые из них даже утверждали, что Сын Божий не чурался чародейства. Но собственные их боги были темны: козлоногий Пак, хранитель ужаса; рогатая Изида, заклинательница змей; трехтелая Геката, требующая жертв. Ведьмы поклонялись страшным Старым Богам и охотнее верили в страшное. Весь мир, в котором они жили, был так или иначе напоен ужасом. И в нем оттого попадались вещи совсем уж удивительные.

Знаки у Пегги получались четкие, буквально исходящие силой, и тем чуднее было, что она повела Элинор к гипнотизеру-шарлатану.

– Зачем ты отвела Линор к этому горе-магу, Маргарет? Откуда вы его вообще взяли?

Ведьма густо покраснела.

– Из… из газеты, сэр.

– Из газеты? – кивнул Дамиан. – И какого черта ты отправилась к шарлатану с женщиной, которую тебе велено было оберегать в том числе и от этого?

– Мисс Элинор просила найти для нее гипнотизера, и…

– Ты взята на работу не для того, чтобы исполнять капризы Элинор, – отрезал Дамиан. – А чтобы защищать ее. В противном случае я не стал бы нанимать ведьму.

– И он не шарлатан, сэр. – Пегги упрямо вздернула подбородок. – Он – настоящий маг и сильный гипнотизер. Но, да, сэр…

Запал молодой ведьмы иссяк, она поникла и отвела глаза.

– Человек он дурной. Простите, моя вина целиком и полностью. Я должна была отвести ее к своим родным, но… кузина Батильда просила больше не приводить мисс Элинор в ее магазин.

– Вот, значит, как? – Дамиана это заинтриговало и напугало немного. Он слышал о лавке Батильды, достаточно сильной ведьмы, которая, впрочем, весь свой дар тратила на пошив платьев. Дамиан всегда полагал, что у каждого должны быть свои увлечения. – Почему это?

– Кузина сказала… – Пегги неуверенно хмыкнула. – Она ничего особенного и не сказала, сэр. Лишь только, что в мисс Элинор есть нечто странное… Что лучше бы мне не иметь с ней дело, сэр. Мол, не доведет до добра. Возможно, кузине мисс Элинор чем-то просто не приглянулась. Но я не стала искушать судьбу, сэр.

– Поговорим о другом, – вздохнул Дамиан. – Ты знаешь что-нибудь о шептунах, Пегги?

Горничная отложила измазанную клеем палочку и удивленно и недоуменно посмотрела на Дамиана.

– Вы о тех старых сказках? Мне матушка в детстве рассказывала о шептунах, об эльфах. Говорила, когда я не слушалась, что нашепчет мне какой-нибудь колдун дурную судьбу.

– А Дженет Шарп между тем верит, что они существуют, – заметил Дамиан.

– Миссис Шарп – сильная ведьма, сэр, – отозвалась Пегги. – Из старой семьи.

– Как и ты, моя дорогая, и Федора Крушенк, и, неприятно признавать, моя мать.

– Нет, вовсе это не так, сэр, – покачала головой Пегги. – Мисс Крушенк – известная ведьма, то да. Я не знаю, сэр, ничего о вашей матери, но слышала, что говорят о Гамильтонах. А вот нам с Алессандрой бесполезно тягаться с Дженет. Нам и десятая доля того, что ей должно быть известно, не знакома. Я ведь говорю, сэр: старое семейство. Может быть, она и встречалась с тем, что для всех остальных – сказки.

Фонарь, наконец законченный, вспыхнул, бросая на стены блики и фигурные тени. Пегги пошла первой, неся его на вытянутой руке и следя одновременно, чтобы все ставни были закрыты, а шторы задернуты. Дом казался погруженным в глухую мертвую полночь. Между тем за стенами разгорался теплый, еще по-летнему яркий сентябрьский день. Обычно Дамиан, словно водевильный вампир, ощущал приход рассвета, но не сейчас. Словно вечная ночь царила в мире. От этого было не по себе.

Луч зачарованного фонаря скользил по стенам, выхватывая сумрачную темную резьбу, пыльные шторы, с которыми никакая горничная не сладит, и мрачные портреты. Изображенные на них Гамильтоны глядели неодобрительно, поджимая губы. Кроме, может быть, Джошуа Гамильтона, который всегда отличался приятным легким нравом. В его взгляде читалась насмешка.

– Взгляните, сэр, – окликнула его Пегги.

Она подняла фонарь повыше, освещая очень старый портрет, написанный на доске и обитый по краям серебром. Его оплетала темная, отливающая красным паутина.

– Я уже все убрала, сэр, и… – Пегги протянула руку, но Дамиан остановил ее прежде, чем девушка коснулась тенет.

– Нет! Я уже видел нечто подобное. Добра от этого не жди.

Пегги привстала на цыпочки, чтобы рассмотреть паутину поближе.

– Вы правы, сэр, – кивнула она. – Это черная магия.

– Верно, – кивнул Дамиан. – И знать бы, Катриона принесла ее когда-то в дом или кто-то другой? Грегори, например.

– Я осмотрю дом и найду способ избавиться от этой напасти, сэр, – пообещала Пегги, делая шаг назад и с прищуром оглядывая зараженный тьмой портрет.

– Я буду в библиотеке.

Дамиан поднялся наверх, сел в кресло и раскрыл тетрадь, исписанную убористым почерком двоюродного деда. К его разочарованию, больше о Барнабасе ничего сказано не было, и фамилия его не называлась. Да и в целом записи делались чрезвычайно нерегулярно. Двоюродный дед писал словно бы от случая к случаю. Сделанные им записи были в основном совершенно безобидны и очень забавны, хотелось зачитать их кому-нибудь. Элинор Кармайкл, например.

Обычно, когда речь заходила о женщинах, Дамиана останавливала мысль о летаргии. Ни одна женщина не заслуживает ложиться в постель с мертвецом. Элинор же… Она принадлежала дню, солнечному свету, и, как бы ни хотелось, Дамиан не мог оставить ее рядом с собой.

– Я проверила весь дом, сэр, – прервала его размышления Пегги. – Следы черной магии есть только на той картине.

– Гм… – Дамиан испытал странное тревожное чувство. – Что это за портрет, напомни.

– Очень старый, сэр, еще средневековый, должно быть. Я окропила его полынной водой. Серебро оклада должно было защитить его от воздействия черного колдовства, но со временем защита ослабла.

– Пошли-ка. – Дамиан отложил тетрадь и поднялся с кресла. – Взглянем, что за портрет потребовалось так защищать.

Гамильтоны были самолюбивы. Эта черта зародилась невероятно давно и сопровождала их поколение за поколением, и всякий дом, в котором они селились, быстро заполняли семейные портреты. Гамильтоны заказывали их самым знаменитым живописцам; по прошествии времени писались копии, чтобы члены могущественного клана всегда и везде были окружены предками. У отца, насколько помнил Дамиан, был вычурный складень с оправленными, словно священные образа, в золото портретами самых почитаемых Гамильтонов. Они определенно были не христиане, почтенные Гамильтоны. Скорее римляне с их поклонением ларам и пенатам, превращающие в подобие ларариума [4] всякий свой дом от чердака до подвала.

Портрет, возле которого они стояли, был очень старым. Дамиан кивнул, и Пегги протерла аккуратно серебряный киот кусочком замши так, что металл заблестел. Гравировка читалась вполне отчетливо: «Дж. Тейлор [5]. Копия писана 1616 года. Леди Ровайн, благородная супруга Лаклана Гамильтона в 1264 году в пору своего двадцатидвухлетия». Дамиан нахмурился. У него было обширное древо, великое множество предков, и, конечно, всех не упомнишь. Но, кажется, Дамиан даже не слышал об этой женщине. Да и Лаклан помнился смутно, впрочем, немало их было в те давние времена.

– Позаботьтесь с Алессандрой о защите, – велел он. – И постарайтесь выяснить, кто наложил эти чары. Я буду в библиотеке. Попробую отыскать эту Ровайн в хрониках.

* * *

Франк исправно составлял ей компанию. Элинор любопытно было, по своей ли воле этот чувствительный мальчик подливал ей чай и с восторгом описывал Каир или же его попросил Дамиан.

С досадой приходилось признать, что сейчас именно Дамиан занимал все ее мысли.

Вчера он уложил ее в постель, и Элинор не сопротивлялась, хотя никогда прежде она не позволяла себе выйти за рамки приличий, не отвечала притязаниям мужчин (несмотря на то что кое-кто из хозяев не против был совратить симпатичную гувернантку), не проявляла постыдную слабость, и даже ее легкая увлеченность Грегори Гамильтоном носила детский характер, была всего лишь игрой. До встречи с Дамианом Гамильтоном.

Теперь рамки стесняли и нервировали ее.

Она не была так уж невинна и в целом понимала, почему Дамиан будоражит ее воображение, чего она хочет. Его внешняя привлекательность, даже красота, а еще больше его ум и легкий ореол мученичества манили и заставляли задуматься: а каково это? А еще – сладость запретного плода, которая в случае с Гамильтонами отдавала приторностью и горечью плода перезрелого.

Хорошо, формально – плотски – Элинор была невинна и никогда не позволяла себе упасть в объятия мужчины. Ее отец, возможно, был плохим священником, но сумел привить ей принципы. Однако Элинор прекрасно знала, что происходит между мужчиной и женщиной, и даже была тому свидетельницей.

Дора Февершем. Лживая, похотливая Дора Февершем, жадная до денег, охочая до подарков. Сцена всплыла в памяти безо всякого гипноза: знойный майский день, низкое гудение шмелей, запах меда… В свободные часы им позволяли прогулки по лесу, где самыми опасными животными были белки. У Элинор было в том лесу излюбленное место – поляна, поросшая мягким мхом, травой и цветами. Неподалеку бежал ручей. Пахло там свежо и чисто. Сев на поваленное дерево, Элинор читала книгу, или сочиняла письма, или беседовала с друзьями, о которых никому знать не следовало: с Другой Тетей и Нистрой. Да, это имя, причудливое, чужое и фантастическое, само всплыло в памяти. Ее жутковатую подругу звали Нистрой. Все в школе знали о поляне и даже в шутку называли это место «Святыней Элинор».

Дора Февершем ненавидела ее и все, что хоть как-то принадлежит ей.

В то утро Элинор еще издалека услышала звуки, ее озадачившие: пыхтение, и стоны, и короткие вскрики. Она приблизилась, прячась за деревьями. Ее «святыня» была осквернена. Дора в белом воскресном платье, с цветами в волосах оседлала, словно норовистого скакуна, Гаррисона О'Лири, милейшего кузена Джейн Ли. Это был красивый рослый парень, очень серьезный, и многие девочки в школе были им увлечены. И вот он лежал полуодетый на траве, запрокинув голову, с искаженным безумием лицом, а Дора, оседлав его бедра, двигалась неистово. Она издавала довольное повизгивание, пальцы расстегивали лиф, пока не обнажилась грудь. Корсет на ней был алый, отчего кожа казалась еще белее.

С тех пор Элинор практически перестала носить корсет.

Гаррисон дернул шнуровку, обнажил груди Доры, сжал их, тугие и полные, ладонями, впился, приподнявшись, губами. Элинор застыла, окаменела, не в силах отвести взгляд. Пальцы впились в кору молодого дубка. Дора вскочила, сорвала с себя платье и расхохоталась. Она поощряла Гаррисона смехом и бесстыдными движениями, и он поднялся на ноги, поспешно избавляясь от одежды. Элинор впервые видела нагого мужчину, и он мало походил на античные статуи (учительницы не трудились клеить греческим богам в альбомах фиговые листки). Его… предмет поверг в шок и напугал Элинор, но отвести взгляд она не могла. Это был словно гипноз, парализовавший тело и заставивший смотреть, смотреть.

Гаррисон погнался за хохочущей Дорой, швырнул ее животом на то самое дерево, где любила сидеть Элинор, и овладел ею сзади, точно животное. Дора закричала пронзительно, картинно.

Она знала, что за ней наблюдают. Она жаждала этого. Она позволяла рассмотреть неистовое совокупление со всех сторон, вникнуть в процесс, почти предлагала поучаствовать. У Элинор все мышцы свело, как она уже много позже поняла, от желания. Она не могла… нет, она не хотела отводить взгляд, впилась ногтями в ладони.

В какой-то момент Дора снова оказалась сверху. Глаза ее вспыхнули пламенем, кожа покрылась странной золотой испариной, которая дождем пролилась на тело Гаррисона и впиталась мгновенно. Тогда разум Элинор был затуманен, но теперь она четко все вспомнила.

По пути на каникулы прямо в экипаже Гаррисон напал на Джейн и ее горничную Бет и грубо изнасиловал обеих. Нежная Джейн спустя два дня покончила с собой, в ее родном Корнуолле очень высокие скалы.

– Вы в порядке? – встревоженно спросил Франк, касаясь руки Элинор.

Она отшатнулась, напугав мальчика. Пришлось выровнять дыхание, успокоиться и виновато улыбнуться.

– Д-да. Все… хорошо.

Вина Доры Февершем была вовсе не в испорченных платьях. Все было гораздо хуже.

А еще Дора едва ли была человеком.

* * *

Грегори вздрогнул, когда к нему обратились в третий, а может, и в четвертый раз. Он слышал окрики словно сквозь туманную пелену и оттого никак не мог сообразить, что речь идет о нем.

– Гамильтон! Гамильтон! – Командер Коркоран спрыгнул с велосипеда, он всегда отличался некоторой эксцентричностью, и подошел. – Какая встреча!

Грегори кивнул, огляделся и обнаружил, что забрел далеко от дома. Слева от него возвышалось здание театра. У служебного входа толпились поклонники с букетами, лакеи с букетами и посыльные – тоже с букетами, ожидая выхода артистов. Грегори подумал о Дженни и ощутил укол ревности.

– Увлекаетесь театром? – понимающе хмыкнул Коркоран. – Мой племянник сходит с ума по актрисам и просадил на одну из них все свое содержание. А потом дурачок решил стреляться, когда его отвергли.

– Вы невысокого мнения об актрисах, – нахмурился Грегори. Сейчас это его задевало.

– Я невысокого мнения о женщинах в целом, – покачал головой Коркоран. – Суетливые создания, занятые сплетнями и нарядами. Я, по крайней мере, почти не встречал иных.

Дверь в этот момент открылась, и на пороге появилась Дженет. На ней было свободное, почти фривольное платье, оставляющее немалый простор для воображения. Нежная персиковая ткань облепляла, выставляя напоказ то бедро, то волнительную округлость груди. Дженет приветливо улыбалась поклонникам, заставляя Грегори сгорать от ревности.

Он перевел взгляд на Коркорана и обнаружил, что командер смотрит на Дженет злым неподвижным взглядом. Сдавило горло, и Грегори ощутил приступ ненависти к старому знакомцу.

– Вы, я вижу, знакомы с этой… особой, – сказал Коркоран сухо. – Это ее игры едва не стоили жизни моему племяннику. Она одурманила его, выдавила все жизненные соки и все его деньги и вышвырнула его, опустошенного и нищего, и хорошо еще, не наградила мальчишку дурной болезнью.

Грегори стиснул кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Он заставил себя сделать ровный медленный вдох и отступить на шаг. Коркоран продолжал смотреть на него с удивлением и осуждением. Потом он сокрушенно покачал головой.

– И вы попались на эту удочку, Гамильтон. Я ожидал от вас большего благоразумия. Джонатан был влюблен в эту женщину по уши, но Джонатан – глупый юнец, на мальчишек, увы, действует вся та мишура, которой окружают себя подобные женщины. Эти тайные встречи в доме, больше похожем на оранжерею, наряды восточных одалисок и дешевые заверения, что он – олух этакий! – единственный на свете и ни с кем она не испытывала подобного наслаждения. Это уже само по себе – сомнительный комплимент, но, очевидно, действенный, когда стоишь перед этакой феей без штанов.

На этих словах Грегори не выдержал. Позабыв о разнице в возрасте (она единственная была в его пользу), росте, опыте, Грегори бросился на Коркорана. Оружия у него при себе не было, только трость с полированным роговым набалдашником, не такая тяжелая и массивная, как у Дамиана, но тоже внушительная. Грегори ударил ею Коркорана по ноге, наслаждаясь исторгнутым криком боли. Командер согнулся пополам, Грегори нанес ему удар по спине. Глаза заволокло кровавой пеленой. Вопли боли доставили по-настоящему острое наслаждение. Экстаз, которого он достиг в объятиях Дженет, и сравнить было нельзя с восторгом, охватившим его теперь. Грегори занес трость для третьего удара, намереваясь проломить ненавистному Коркорану череп.

Удар в челюсть уложил его на мостовую.

* * *

Стук в дверь заставил Элинор вздрогнуть и выронить кочергу, до того он был неожиданный и какой-то зловещий. Франк, также испуганный, отложил в сторону книгу.

– Кто там?

Элинор посмотрела на часы, стоящие на каминной полке, вычурные и уродливые. Три часа дня, а поварихи из колледжа Святой Маргариты придут к пятичасовому чаю, да и воспользуются, скорее всего, черной лестницей. Других гостей сегодня не ждали. Стук повторился. И Пегги, и Алессандра были где-то в глубине этого обширного, похожего на лабиринт дома. От Дамиана едва ли можно было ожидать, что он выйдет на порог ясным днем. Элинор повесила кочергу на крюк, отряхнула платье от мелких крупиц сажи и вышла в холл. У дверей она замешкалась. Стук повторился. Элинор вздохнула, оправила платье, выигрывая время, и наконец, когда тянуть дольше было уже невозможно, она открыла дверь.

На улице у подножия лестницы стоял незнакомый мужчина, рослый, – даже стоя на верхней ступени крыльца, Элинор была ниже его на полголовы. Он придерживал Грегори Гамильтона, обвисшего без признаков сознания. Оба были в крови. Франк ахнул и побелевшей рукой вцепился в перила.

– Это дом Гамильтонов? – спросил мужчина, разглядывая Элинор.

– Да. Я… – врать было утомительно, противно, но в который раз необходимо. Не могла же она представляться гувернанткой в доме, где ребенка сейчас не было и в помине. – Я невеста мистера Гамильтона.

Мужчина удивленно покосился на Грегори.

– Мистера Дамиана Гамильтона, – уточнила Элинор. – Младшего. Что произошло? Боже, входите, входите же.

Элинор посторонилась, пропуская мужчину в дом. Грегори, когда его перенесли через порог, застонал. Франк ответный стон подавил и стиснул зубы.

– Разыщи Пегги или Алессандру, – сжалилась над мальчиком Элинор. – И Дамиана. Идите за мной, сэр.

Мужчина уложил Грегори на диван в нижней гостиной и, переводя дух, ухватился за каминную полку. Он был высок, великолепно сложен и обладал военной выправкой. В густых волосах, несмотря на то что мужчина был старше Гамильтонов, не было и намека на седину. И мужчина беззастенчиво разглядывал ее в ответ ясными сине-зелеными глазами и, должно быть, удивлялся ее заурядности. Элинор совсем не походила на женщину, собравшуюся выходить за одного из Гамильтонов.

В холле послышался встревоженный голос Дамиана. Элинор поспешно задернула шторы и зажгла лампы. Дать приемлемое объяснение своему поведению она не успела: Дамиан ворвался в гостиную. Сперва он посмотрел на бесчувственного брата, затем на принесшего его мужчину.

– Отставной командер Йен Коркоран, – представился мужчина. – Товарищ вашего брата по клубу.

– Дамиан Гамильтон.

Мужчины обменялись рукопожатием, как борцы перед схваткой, не сводя друг с друга взгляда. Это было бы комично – Дамиан едва доставал макушкой гостю до подбородка, – если бы в воздухе не висело напряжение.

– Что произошло? – спросил Дамиан.

Командер Коркоран бросил встревоженный взгляд на Элинор.

– Мне не хотелось бы… тревожить вашу невесту.

Дамиан посмотрел на Элинор, и уголки его губ поползли вверх. Элинор ощутила, как краска приливает к щекам. Ну что ей стоило назваться какой-нибудь седьмая вода на киселе кузиной?!

– Говорите. – Дамиан взял Элинор за безвольную руку. – Мою невесту нелегко шокировать. Поверьте, я все перепробовал. На вас с моим братом напала разбойничья шайка?

– На меня напал ваш брат, – едва заметно поморщился Коркоран.

Дамиан нахмурился и чуть сильнее, чем следовало, сжал руку Элинор. Она ойкнула.

– Мне пришлось его ударить. – Вины в голосе командера слышно не было. – И я пришел, чтобы предостеречь вас.

– Вы ведь ранены? – быстро спросил Дамиан. Кивнул подбежавшим с бинтами и лекарствами горничным. – Пегги, Алессандра, займитесь также и нашим гостем. Любовь моя, нам надо поговорить.

Дамиан потянул Элинор за собой. В холле он остановился и прислонился к стене.

– Я не верю, что мистер Гамильтон мог напасть на кого-то, – сказала Элинор.

– Что доказывает, как плохо ты знаешь лорда Грегори, любовь моя. Да и мужчин вообще. Даже я могу наброситься на человека. – Дамиан прикрыл глаза и на долю секунды опустил голову Элинор на плечо. Она даже не успела ощутить ее тяжесть, а он уже выпрямился. – Почему это ты назвалась моей невестой, прекрасная Линор?

Щеки ее вновь затопила краска.

– Я… А как иначе объяснять мне свое присутствие? – разозлилась Элинор. – Что я за гувернантка, если в доме нет ни одного ребенка?! И кем еще, скажите, я могу быть в доме двух мужчин, один из которых потерял жену, а второй холост?

– Но почему же, моя стыдливая невеста, ты живешь с нами? – лукаво поинтересовался Дамиан. Ему, похоже, вся эта ситуация нравилась.

– Я сирота, – ответила резко Элинор. – Ваш долг – обо мне заботиться.

Дамиан вдруг усмехнулся.

– Мне нравится, когда люди считают, что я лучше, чем есть. – Он вдруг склонился и поцеловал ладонь Элинор холодными губами. – Пойдем, любовь моя, узнаем подробности великой битвы из первых рук.