Элинор зажмурилась на мгновение, открыла вновь глаза, но ничего не изменилось. Она была по-прежнему одна на странном фальшивом лугу, окруженная лишь легкой дымкой. Трава оплетала пальцы и щекотала ладони, и казалась каким-то морским чудовищем с тысячей щупалец. Прикосновение ее было тошнотворным.

Дамиана нигде не было.

– Все с ним в порядке, – проворчала Нистра. Ее цепкие пальцы сжали плечо Элинор. – Поднимайся. Идем.

Элинор послушно встала, подавляя желание брезгливо вытереть руки об одежду. Нистра спокойно пошла вперед, тонкая, призрачно-белая фигурка, на этот раз в летнем девичьем платье с широким поясом голубого шелка, на спине завязанным огромным бантом. Элинор двинулась за ней сперва медленно, еле переставляя ноги. Потом силы вернулись, она быстро нагнала Нистру, вцепилась в худенькие плечи, развернула к себе лицом.

– Где он?!

Вывод, который Нистра сделала, поразил своей нелогичностью:

– Его ты любишь больше, чем меня.

В голосе прорезались плаксивые капризные нотки. Такова была одна из подопечных Элинор, дурочка-дебютантка, за которой приходилось присматривать, хотя нанята она была учить младших сестер.

– Я ни тебя, ни его не люблю, – отрезала Элинор. – Где он? Отвечай!

Сжав плечи еще крепче, Элинор встряхнула девушку.

– Дома он, где же еще! – Нистра раздраженно фыркнула. – Такому, как он, покинуть свое тело и вернуться – раз плюнуть. Акор наш и то хуже справляется. А вот ты…

На губах Нистры появилась неприятная улыбка. Вроде бы радостная, даже счастливая, но нечто невообразимо мерзкое было в том счастье. Элинор поежилась.

– О чем ты?

– Все к лучшему, – решила Нистра. В руках ее откуда-то появился сачок, и она вприпрыжку понеслась за нестерпимо-яркой бабочкой. – Ты снова со мной. Навсегда.

Что-то произошло, поняла наконец Элинор с немалым запозданием. Что-то произошло там, в реальном, материальном мире. Что-то, теперь мешающее ей вернуться в собственное тело. Элинор представила его, неподвижно лежащее на постели, мертвое. А затем еще более отчетливо увидела, как тело это встает, как оно двигается, как оно улыбается, разговаривает, и из глаз, ее собственных глаз, которые Элинор не раз наблюдала в зеркале, смотрит чужой разум.

– Не-Элинор!

– Если тебе охота так ее называть, – кивнула Нистра, на секунду отвлекшись от погони за бабочкой. – Пошли, Шармила, должно быть, уже приготовила чай.

Закинув сачок на плечо, она так же вприпрыжку направилась к возвышающемуся на холме дому, сплошь состоящему из ровных линий. У него были белые стены, голубые окошки и ярко-красная крыша. Из труб вился завитушками дым. Дом был не более настоящим, чем все вокруг. Нужно ведь минимальное усилие, толика опыта, чтобы дом этот стал почти реальным, чтобы облекся плотью, исчезла пыль, чтобы он заполнился необходимыми вещами и милыми сердцу букетами цветов, фотокарточками и акварелями, на которых нарисован давно уже отгоревший закат, залитые солнцем цветы, запруда с ненюфарами…

Элинор тряхнула головой, отгоняя наваждение. Это место хочет затянуть ее, оставить здесь навсегда. Вернее, того хочет Нистра, а место это слушается ее беспрекословно. Это лабиринт, в центре которого ждет Минотавр, а Элинор потеряла свою путеводную нить.

– Прекрати играть. – Нагнав Нистру, Элинор отобрала у нее сачок и разломала пополам о колено. Эта ненужная резкость, чуждая ей грубость, злость выплеснулись наружу, и стало легче. У Нистры между тем слезы навернулись на глаза и задрожали губы, но Элинор ей не поверила. – Я не собираюсь оставаться с тобой и Шармилой, не собираюсь пить с вами чай и играть в людей. Я слишком стала стара для игры в куклы. Мне нужно в реальный мир.

– Не нужно! Не нужно! – Нистра топнула ногой. – Ты останешься здесь, со мной! Ты!..

Она замерла вдруг, посмотрела на кого-то за спиной Элинор, и в глазах ее впервые появился подлинный страх. Элинор обернулась. За спиной ее никого не было. Но, что бы Нистра ни увидела и ни вообразила, это переменило ее совершенно. На щеках выступил лихорадочный румянец, она опустила взгляд в землю и пробормотала:

– Я все равно ничего не могу сделать. Сейчас это ее тело, и она слишком сильна. Нужно ждать подходящего момента.

– И? – Элинор скрестила руки на груди и добавила в голос строгости. Так она говорила с расшалившимися детьми или с учеником, который не потрудился выучить урок. – Когда наступит этот подходящий момент?

– Когда она ослабит контроль. Человеческое тело слабо, ему нужен сон, отдых. Да и мало ли что может произойти. – Нистра принялась загибать пальцы: – Ее может солнечный удар хватить, или по голове ударят, или придушат, или…

– Я поняла, – оборвала ее Элинор, подавляя раздражение. – Буду ждать и надеяться, что Гамильтоны с Федорой поймут, что это не я, и что-нибудь сообразят. Идем. Я передумала, мне срочно нужна чашка чая.

И, обогнав вновь повеселевшую Нистру, Элинор решительно направилась к дому, который за время их разговора обрел некоторую плотность и материальность и стал больше походить на настоящее строение, и вместе с тем стал напоминать домик викария, в котором она жила в детстве. Оставалось надеяться, что и вкус чая из детства – с малиновым листом, с чабрецом и мятой, с ароматом меда, поднимающимся вместе с паром, – вспомнится.

* * *

Дамиан очень скоро пожалел, что очнулся. Все суетились вокруг него, точно собравшиеся возле постели умирающего санитарки, а этого Дамиан терпеть не мог с детства. Но хуже всего был Грегори. Он ходил по комнате с мрачным встревоженным видом, поправлял ставни и шторы, подушку Дамиана, подходил к окну, снова возвращался к постели, и голова начинала кружиться.

Мод лично принесла на подносе большую керамическую кружку с чаем; от поднимающегося над ней парка нежно пахло ромашкой. Этот аромат наконец заставил Дамиана, слегка ошарашенного напором домочадцев, сообразить, что же не так.

– Где Элинор? – спросил он и посмотрел на свою руку. Казалось, ладонь еще помнила прикосновение прохладных тонких пальцев. Не так-то часто Дамиан касался кого-то.

– Она… – Грегори отвел глаза.

– Что случилось?!

Если бы Элинор вышла, едва ли потребовалось бы об этом умалчивать. Если бы ей стало плохо – тоже. Значит, произошло нечто худшее. Дамиан оттолкнул Мод, едва не расплескав ромашковый чай, попытался встать, но подбежавший Грегори удержал его за плечи. Глядя на брата снизу вверх, Дамиан повторил свой вопрос.

– Она… ушла, – с большой неохотой сказал брат.

– Ушла? Как ушла? Куда ушла? – Дамиан бросил взгляд на часы на каминной полке. Время уже позднее. Что Элинор вечером делать вне дома?

– Это была не Элинор, – сказал наконец Грегори. – Кто-то куда более сильный и опасный.

– Да. Я уже встречался с ней. – Дамиан поднялся с постели, отмечая с неудовольствием, как плохо слушается его тело. Он был слишком слаб, чтобы что-то предпринимать сейчас. Но Дамиан всегда полагался больше на дух, чем на свою источенную болезнью плоть. – Как могли вы допустить, чтобы эта тварь ушла… ушла…

Он не смог подобрать подходящие слова, чтобы описать то, как неведомое, зловещее создание уходит, надев плоть Элинор, точно одежду. Как воришка, сбегающий из оперы в чужом пальто.

– Она пыталась убить тебя. – Грегори покачал головой. – Что мы могли сделать? Мисс Крушенк спасала твою жизнь. И можешь не беспокоиться, она пошла за Элинор.

Дамиан опустился на край постели – ноги не держали – и сжал покрывало слабыми пальцами. Нужно успокоиться, сказал он себе. Нужно успокоиться. Если Франк увидит его в таком состоянии…

Франк!

– Где Франк? – Дамиан оглядел всех присутствующих. – Приведи его!

Грегори покачал головой.

– Ты слишком устал. Не знаю, что ты задумал, но я против. Отдохни. Позволь себе несколько часов сна. Я уверен, Федора сумеет справиться с этим… существом и вернет нам Элинор.

Нам? Дамиан стиснул кулаки, так что ногти впились в ладони. Подавил злость. Напомнил себе, что Грегори – хороший человек и он уверен в том, что говорит. Но он также и слишком земной, обычный человек, несмотря на то что вырос в замке Гамильтон в отдающей рубиново-алым тени их матери, порой чрезмерно увлекающейся играми с Тенями. Он не видит реальной опасности, как не видит и по-настоящему действенных способов бороться с тьмой. А иначе ему не потребовалась бы помощь Дамиана.

Протянув руку, он взял кружку, сделал глоток, и его окутал аромат ромашки. Словно Элинор стояла рядом, и Дамиан почти ощутил в своих волосах ее пальцы.

– Хорошо. Ты прав. Я дождусь утра. Но если Элинор не вернется к завтраку, я сам займусь ее розысками.

– Отлично! – Лицо Грегори посветлело. – Допей чай и ложись. Спать совершенно не обязательно, но ты хотя бы иногда должен отдыхать.

– Ты ведешь себя как наседка, – проворчал Дамиан. – Тебе не идет.

Грегори фыркнул, без труда – сложно было тут не испытывать зависть – подвинул к кровати массивное кресло и сел, перекрыв Дамиану пути к бегству. Пришлось послушно устроиться на постели, опираясь на гору подушек, и выпить ромашковый чай весь до капли.

– Что вы вообще затеяли? – поинтересовался Грегори, жестом отсылая горничных.

Те вышли, прикрыв за собой дверь, и дышать стало легче. Сила, клубящаяся по комнате, притихла.

– Мы… – Дамиан замялся, подбирая слова. – Ходили поговорить с Акором.

– С тем самым? Хранителем нашего рода? – Грегори скосил взгляд на свою руку. Там, где еще совсем недавно был фамильный перстень, оставался слабо белеющий след. – Хм. И каков он?

Дамиан нахмурился. И в самом деле, каков их загадочный демон-хранитель? Как ни силился он, но воспроизвести облик этого существа не получалось. Словно и не было у него облика. А потом вдруг из тумана проступило строгое, весьма привлекательное лицо, где-то уже им виденное. Точно! Гравюра в книге!

– Чем-то смахивает на Лаклана. Помнишь гравюру прадядюшки Оуэна? Или желает походить? – Дамиан пожал плечами. – Это совершенно не важно.

– Ты узнал, что хотел?

– Отчасти, – кивнул Дамиан. – Как и все могущественные сущности, Акор говорит загадками. Кенло нам нельзя победить, но можно прогнать, используя то, чего он боится.

– И чего он боится?

Дамиан пожал плечами.

– Этого мне Акор назвать не пожелал. Нужно хорошенько все им сказанное обдумать.

– Отлично. – Грегори поднялся. – Обдумаешь. Завтра утром. А сейчас изволь заснуть. Или что ты там делаешь, когда устаешь? И не смей ничего предпринимать до возвращения Федоры, слышишь?

Дамиан усмехнулся – уж больно забавно в эту минуту выглядел его брат – и кивнул. Грегори бросил на него полный подозрения взгляд и, обронив на прощание «Покойной ночи», вышел. И повернул ключ в замке, запирая спальню. Это Дамиана изрядно раздосадовало: точно он маленький мальчик, нуждающийся в опеке. Он два десятка лет выживал самостоятельно и обрел эту самостоятельность значительно раньше Грегори. У него есть опыт, есть сила.

Однако следовало признать, что сейчас он почти полностью истощен, и кое в чем Грегори прав. Следует отдохнуть.

Дамиан снова лег, скрестив руки на груди, смежил веки и, медленно, размеренно дыша, погрузился в транс. Дух его оставил тело, взглянул со стороны, отмечая еще большую, чем обычно, бледность, синие следы под глазами, заострившиеся неприятно скулы. Точно покойник. Потом Дамиан поднялся еще выше, над крышей дома, над дымами, в которых таятся Тени, к самому звездному небу, и попытался отыскать Элинор. Лаванда, перец и мята, так сказал про нее Франк. Но еще она была звездный свет, чистый, ясный; и лучи утреннего солнца, играющие на каждой росинке на бескрайнем цветущем лугу. Дамиан напрягал все, что было у него в ту минуту, всякое подобие слуха и зрения, чтобы отыскать этот свет, но Лондон затапливала чернота, еще более жуткая, чем обычно. Тьма сочилась из каждой щели, и этим пользовались Тени. Иные походили на людей, иные напоминали просто черные кляксы, сгустки мрака, точно выплеснутые в воду чернила. И если появлялся где-то среди этой черноты свет и цвет, то была только недобрая пульсация алого: насилие, смерть. И ни следа Элинор Кармайкл.

* * *

Существовало множество способов проследить за человеком. Можно было посолить его след или воткнуть железный нож, – но не ржавый, ведь ржавый нож причиняет боль, а слежка не должна быть замечена. Можно было связать травинки, выплетая путь, и не только отыскать человека, но и направить его в нужное место. Федора же всему предпочитала чертополох. Этот упорный, полный жажды жизни колючий дикарь намертво вцеплялся в жертву. И отгонял зло, ведь не зря в народе говорили, что его даже дьявол боится. Чертополох вел Федору за собой. Казалось, от его соцветий к худым запястьям ведьмы протянута прочная нить силы. И сила эта искушала. То, что похитило тело Элинор, обладало колоссальной мощью, оно обещало щедро ею поделиться, и приходилось немало усилий прилагать к тому, чтобы не поддаться на этот, вне всякого сомнения, лживый посул.

Федора бежала по следу и, чтобы отвлечься, размышляла.

Подобно всем ведьмам, она не верила в судьбу. Очень легко объяснить вмешательством высших сил, неумолимых и необоримых, свои неудачи. Куда менее заманчиво им же приписывать свои заслуги, но находятся люди, которые умудряются сделать и это. Но мало кто понимает, что, возложив ответственность за себя на судьбу, силу безликую и безразличную, человек становится ее игрушкой. Судьбы-то, может, и не существует, а вот сил, хоть с заглавной буквы, хоть с маленькой, в мире превеликое множество. Ведьмы, и Федора вместе с ними, держали свою жизнь в своих же руках. Но что-то все же было в ее жизни в последние годы, некоторая последовательность событий, которая привела ее на улицы Лондона и отправила в погоню за похитительницей чужого тела.

Создание Блуждающих Мама Бала называла очень злым колдовством, она боялась этого и отказалась помогать Федоре. И буквально спустя пару дней молодая ведьма сама столкнулась со столь редким феноменом.

Она не брала в расчет Лауру Гамильтон. Во-первых, ни разу ее не встречала, а во‑вторых, заранее, не видя, воспринимала как существо слабое и нуждающееся в защите. Как раз такое, что по вкусу могущественным созданиям. В слабую испуганную душонку легко проникнуть, соблазнить ее обещаниями или же запугать. Ведьмы, вопреки убежденности дураков, не поклонялись дьяволу, они в него даже не верили, но просто потому, что знали, что в действительности в мире существуют вещи и явления значительно страшнее и могущественнее. Иногда у них есть имя. Существо по имени Кенло, было ли оно Тенью или любой иной Силой, не важно, заманило Лауру Гамильтон в свои сети, пообещав, должно быть, избавление от мрачных Гамильтонов. Глядя на семейные портреты в холле, Федора удивительно легко могла представить матушку братьев, ее властность и безжалостность. Это и в Грегори было: неколебимая уверенность в собственной правоте. Испуганная и подавленная, Лаура с радостью наверняка согласилась на помощь от существа выше ее понимания. Может быть, даже приняла его за ангела.

Элинор Кармайкл была совершенно иной.

Федору впервые в жизни обмануло первое впечатление. При тех коротких встречах, когда Элинор навещала ее домик, она казалась тихой, застенчивой, чопорной; англичанка из современных романов, чья главная добродетель – пугливая покорность. Элинор казалась правильной, единственным и совершенно нелепым вызовом миру были ее яркая одежда да индийская шаль. В действительности же Элинор, как вскоре выяснилось, ничего не боялась. Федора поняла это даже не в «Мариграте», хотя мало кто из людей смог бы сохранить рассудок, столкнувшись с ведьмовством такого масштаба. Федора это поняла, оказавшись на короткий срок в том блеклом ненастоящем мире, которым Элинор вывела их на свободу. Хрупкая, внешне беспомощная, она стояла напротив могущественного и недоброго существа и не боялась его. Элинор смотрела на то чудовище с превосходством. Ее, Федора готова была биться об заклад, невозможно было соблазнить или напугать, а значит, тело ее было взято силой.

С существом такой мощи Федора собиралась познакомиться поближе. Оно могло оказаться ключом к разгадке.

Улицы уводили ее все дальше и дальше, и Федора не сразу сообразила, что совсем близко река. Сперва появились туман и холод, потом запах рыбы и гнилых водорослей, и только потом ведьма поняла, куда ее завел след, оставленный чертополохом. Места кругом были глухие, отнюдь не те, куда рискнула бы отправиться слабая женщина. Что ж, это подтверждало мысль о том, что воровка, забравшая тело Элинор, очень сильна. Вот только что ей здесь понадобилось?

Нить натянулась до предела, Федора замедлила шаг, а потом юркнула в тень. Хотела бы она уметь становиться невидимой. Об этой способности ходили легенды, ею, по слухам, владели некоторые могущественные маги – вроде членов семьи Буканеве, с которыми Федора водила когда-то шапочное знакомство. Но так о них и не такие ходили разговоры. Увы, Федора, как и все прочие ведьмы, этой способностью не владела.

Зато наряд ее был невзрачен на вид, и не составляло особого труда спрятаться среди теней, прижаться к стене, слиться с нею. Только в носу свербело от запаха плесени и гнилой рыбы, и все время хотелось чихать.

Прижимаясь к стене, Федора еще несколько минут шла по дорожке между складами, все ближе подбираясь к воде. Граница реального мира и его мистического отражения истончалась, слышны были крики рыб, а за крысиным попискиванием звучало что-то иное, жуткое и плотоядное. И волна, накатывающая на деревянный причал, не принадлежала спокойной Темзе. То был рокот жестокого океана.

Когда географы утверждают, что омывающий планету океан огромен, они сильно занижают его подлинные объемы. Тот океан неохватим.

Солнце давно закатилось, и на небосклон вышла луна, болезненно-бледная, чуть тронутая некрасивыми пятнами. Федора поежилась, ощущая лунный свет как чей-то враждебный взгляд, пошарила по карманам и отыскала огрызок мела. Нарисовала на черных от времени и непогоды полугнилых досках несколько знаков, отводящих зло, и стало легче.

Она прошла еще десяток шагов, медленно, осторожно, чтобы ни одна ветка не хрустнула под ногами, и к рокоту нездешнего океана добавились голоса. Один Федора узнала, он принадлежал Элинор Кармайкл, вот только интонации были чужие. И то, что заняло тело Элинор, с некоторым трудом справлялось с чужим речевым аппаратом, потому слова выходили медленные, тягучие, неуловимо-больные. Отвечающий ей голос также был женским, но в нем чудилась искусная имитация. Федоре попадались женоподобные мужчины, любители рядиться в платье. Их голоса, их облик, походка зачастую были неотличимы от женских, и все же… нечто выдавало их с головой. Того, кто разговаривал с лже-Элинор, в конечном итоге нельзя было принять за женщину. Федора сделала еще несколько шагов и прислушалась.

– Вы обе – конченые идиотки! – сказал третий голос, и Федора прикусила ладонь, чтобы не закричать. – Тебе нельзя оставаться в Лондоне! Гамильтоны и та чернявая шлюха прикрывают ее. Уезжай! И прекрати таскать с собой эту куклу! Ей давно уже пора сгнить в земле! Прекрати тратить свою волю на поддержание пристойного облика, это ослабляет тебя!

Федора привстала и заглянула в узкое окошко, бойницу, служащую скорее для притока воздуха, чем для проникновения света. Внутри было пусто, и было бы темно, не источай одна из трех фигур зеленоватое сияние, точно огромная гнилушка. Блондинка в белом платье, изгвазданном кровью. Лаура Гамильтон, вернее – ее плотская оболочка, сквозь которую пробивается жуткое неземное сияние. Напротив нее – Элинор, стоит, вытянувшись в струнку, и каждое движение неловко, точно неопытный кукловод хаотично дергает куклу за ниточки. То, что проникло в это тело, еще с ним не освоилось. А между ними – Дженет Шарп, стоит, скрестив руки на груди, глядит на своих собеседников с чувством превосходства. Считает себя самой главной, самой умной, самой могущественной. Федора вновь перевела взгляд на Лауру – на Кенло, так это существо, кажется, звали. Дженет Шарп ошибалась, и эта ошибка могла стоить ей жизни.

Не то чтобы Федора стала переживать из-за проклятой ведьмы.

Чуть поодаль неподвижно замерла еще одна фигура, смутно знакомая. Федора на память не жаловалась и вскоре восстановила черты юной девушки. В точности как на фотографии в доме Найтингейла. Вот где настоящее тело бедняжки, чья душа заперта в смердящей гниющей плоти.

– Шарп права, – выговорила лже-Элинор, обращаясь больше к Кенло. – Они ходили туда, куда нам нет пути. И говорили с… ним.

Создавалось впечатление, что лже-Элинор не может выговорить имя, точно оно пугает ее.

– С Акором, что ли? – расхохотался Кенло. Голос был нежный, женский, но хохот мужской, и тело так по-мужски запрокинуло голову. Кажется, в шее хрустнули позвонки. – Он не станет вмешиваться, здесь не о чем переживать. Правила, которыми он себя опутал, не дают сдвинуться с места. Этот жалкий светлячок боится обидеть свою бабу. В этом весь он: бежать, лететь через время и пространство, чтобы приземлиться под чью-то юбку. Похоть – очень человеческий порок, и он слаб, совсем как человек. Но если ты так его боишься… Дженет, цветочек, у тебя ведь перстень, верно?

Дженет Шарп подняла руку, и зеленоватое мерцание искрами заплясало на перламутре.

– Уничтожь его. И Акор больше не будет никому угрожать.

Дженет с неудовольствием посмотрела на своих собеседников, потом на перстень и покачала головой.

– Не раньше, чем получу то, о чем мы договаривались.

Кенло фыркнул презрительно:

– Зачем он тебе?

– Хочу. – Дженет Шарп облизнулась. – Таким, как ты, не понять. Но ты прав, похоть – нечто очень человеческое. Каждый из нас должен сохранять свою человечность.

Что ж, ничего иного, по-другому человеческого в ней уже не было. Даже жажда жизни, которая привлекла Дженет в клуб «Мариграт», была совсем иного толка.

– Я хочу его, – продолжила ведьма грудным голосом, медленно, вкрадчиво, смакуя каждое слово. – Я буду обладать им долго-долго, он будет моим каждый день и каждую ночь. Он будет брать меня по первому моему требованию и так, как я того захочу. Он будет моим рабом!

– Мы уже договорились, – лениво обронил Кенло. – Ты получаешь его член, а я все остальное. Мне его плоть без надобности.

– Когда?

– Все почти готово, осталось совсем немного. Буквально капля. Что же касается тебя… – Кенло повернулся к лже-Элинор и вдруг осекся. – Здесь кто-то есть!

Он не стал оборачиваться, но голова его вопреки всему, что знала Федора о человеческой анатомии, повернулась вокруг оси, пока не замерла. Глаза, зеленые, сияющие нездешне, уставились прямо на нее. Чем выдала себя Федора? Дыханием? Стуком сердца? Мыслями?

– Возьмите ее! – взревел Кенло. – Она не должна уйти!

Федора помешкала всего секунду и бросилась наутек.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.