Интервью выходит на следующей неделе, точнее в момент, когда мы сидим на уроке математики.

Мисс Суй по какой-то причине отсутствует. Замены не нашлось, и нам велели потратить этот час на самоподготовку, так что все вокруг меня уже листают соцсети, оставляя вкладку с нашими вопросами по алгебре открытой просто для вида. Затем происходит небольшой шквал оживления: тихое, приглушенное хихиканье, возня, скрип стульев, любопытные взгляды, брошенные на меня.

И на пустой стул рядом со мной.

Уже знакомая боль пронзает живот. Кэз не появляется в школе всю неделю. Снова под предлогом съемок.

Впрочем, когда Саванна ставит на учительский стол свой ноутбук, развернув его монитором к классу, и включает нашу с Кэзом реконструкцию сцены из сериала, я обнаруживаю, что в его отсутствии есть свои плюсы.

– Боже, ты только глянь! – говорит мне с ухмылкой Надя, пока остальные хихикают.

Я делаю это с неохотой – как не хочется тревожить открытую рану, – но видео на слишком большой громкости, чтобы я могла игнорировать собственный неестественный голос:

– «Безумец, это я должна у тебя спрашивать!..»

Сопротивляясь инстинкту, заставляющему меня съежиться, я поднимаю взгляд.

Тот, кто монтировал интервью, потрудился совместить в одном кадре нашу запись с Кэзом и оригинальную сцену. Когда два видео воспроизводятся рядом и обе камеры приближают лицо Кэза, делающего знаменитое признание, я замечаю разницу между двумя версиями. Разница явно есть: «оригинальная» актриса гораздо красивее и смотрится на экране гораздо естественнее, чем я когда-либо, а фон из цветущих персиковых деревьев и длинные, забрызганные кровью традиционные одежды делают сцену достойной эпической трагедии.

Но есть разница и в выражении глаз Кэза.

Когда он убеждает актрису, как ждал ее, как скучал, как отказывается терять ее вновь, его игра безупречна, абсолютно убедительна. И все же это игра. Однако когда он шепчет эти же реплики мне, чистая, пронизывающая эмоция в его взгляде не оставляет сомнений.

Как там над нами шутил Дайки в день рождения Кэза?

Все видно по глазам…

Я хватаюсь за край парты, испуганный вздох застревает в горле. Разумеется, Кэз говорил. И в тот день, когда мы поцеловались, и в тот день под ливнем, и снова после интервью. Но возможно, до этого самого момента – когда факты сунули мне прямо под нос и я увидела себя и его сквозь беспристрастный объектив камеры – я никогда по-настоящему не верила в серьезность его слов. Не верила, что Кэз Сонг может питать ко мне искренние чувства. Не могла поверить, что во мне нет изъяна, который неизбежно его оттолкнет.

И теперь единственная мысль в моей голове – это «черт».

Черт!

Я напортачила. Просчиталась. Все то время, что я старалась защитить себя от боли… я ранила другого. Сильнее, чем могла себе представить. Необходимо поговорить с ним, все исправить. Попросить еще один шанс.

Делаю попытку встать, но Саванна за учительским столом вскакивает первой.

– О боже мой! – шепчет она, уставившись на экран ноута. Потом ее расширенные глаза впиваются в меня, и у меня подкашиваются ноги, горло заполняется чем-то кислым, похожим на страх. – М-м, Элиза, я думаю, тебе следует… Я не…

Ролик с интервью закончился, и поверх него всплыло уведомление. Новая статья, опубликована всего пару минут назад. С дико стучащим сердцем я встаю, наклоняюсь, вглядываюсь… И слова набрасываются на меня, впиваясь, как осколки стекла:

Молодой актер Кэз Сонг… во время съемок долгожданной сянься-драмы… несчастный случай на площадке… травмы неизвестны… больнице Лицзя… ждем комментарий…

Кажется, я превратилась в статую.

«Что?» – хочу я сказать, но слово так и не слетает с моих губ. «Да вы шутите», – но и это не выбирается наружу. Меня тошнит. Мое сердце пожирает само себя — клянусь, оно уменьшается, превращается в ничто, и я ничего не могу поделать, кроме как стоять столбом. Втягивать вдох за вдохом, вдох за вдохом, пока мне не удается отделить свой голос от горла.

И даже тогда он звучит как слабый скрежет.

– Я не… Я не понимаю.

– Тут сказано что-то о порванном тросе, – говорит Саванна, быстро читая, и кажется, температура в классе сразу падает до абсолютного нуля. Все застыли рядом со мной. – Или снаряжении во время съемки. Какая-то неисправность…

И все, я паникую. Задыхаюсь. Разум заволакивает туман.

Я думаю о Кэзе и бледном шраме, сбегающем по его предплечью, и об этих чертовых изношенных тросах, которые следовало заменить месяцами ранее. Однажды это уже случилось с ним. И всегда может случиться снова.

– Я позвоню ему, – хриплю я, потому что крошечная, полная надежды, глупая часть меня по-прежнему молится, чтобы все это оказалось недоразумением. Вдруг он сегодня даже не работал. А может, закончил пораньше и уехал до происшествия.

Вдруг.

«Прошу!»

Все молчат, пока я прокручиваю свои контакты и нахожу номер Кэза с первой попытки. Я уже почти заучила его наизусть. Затем жму кнопку вызова, включаю громкую связь, и раздаются долгие гудки…

Долгие гудки.

Мое сердце подскакивает к горлу в такт с каждым новым, безответным звуком. Я чувствую тошноту. Слабость. Если сейчас я закрою глаза, то смогу представить голос Кэза в трубке – ровный и низкий, слегка озадаченный тем, почему я вообще ему звоню, – и на краткий миг, когда гудки прекращаются, я уверена, что так и будет.

Но все, что получаю, – сообщение его голосовой почты.

Я даю отбой, прячу телефон и поднимаю взгляд, заставляю себя не видеть жалости, выплескивающейся из глаз Саванны, и неприкрытой тревоги, исказившей лицо Нади.

– Если кто-то из учителей спросит, просто скажите: мне пришлось уйти.

– Постой. Куда ты?

Вопрос настолько абсурден, что я едва не разражаюсь истерическим смехом. Куда я могла бы пойти? Куда еще, как не к нему? И не важно, что он уже практически бросил меня, что мне больше нечего ловить. Мне нужно просто увидеть его, просто оказаться рядом, лично убедиться, что он в порядке. Как бы сильно это ни ранило.

– В больницу, – бросаю я через плечо, уже нащупывая дрожащими пальцами номер Ли Шушу в смартфоне.

Затем я бегу…

Но в этот раз к нему.

Поездка в больницу Лицзя занимает вечность, каждая минута режет, будто нож по моей коже.

Но раньше, чем я схожу с ума или мое сердце взрывается, в поле зрения возникает новенький указатель «Больница Лицзя», сверкающий синей краской.

Не дожидаясь, пока Ли Шушу припаркует машину, я выскакиваю, крича, чтобы он уезжал, поскольку если Кэз в безопасности, то мы можем поговорить и сами отыщем дорогу в наш жилой комплекс, а если нет…

Эту мысль я душу в зародыше и бегу быстрее.

Воздух в больнице иной. Он пахнет антисептиками, лимоном и хвоей, маскирующими что-то неприятное, в нем есть резкая, металлическая нотка то ли нержавеющей стали, то ли застарелой крови. Так пахнут отчаяние и болезнь.

Наступает самое сложное…

Я понятия не имею, где палата Кэза.

Если просто подойти к приемной стойке и спросить номер палаты Кэза Сонга, меня, скорее всего, сочтут его навязчивой фанаткой. И могут даже выпроводить.

Значит, я сама должна выяснить, где он. Это выполнимо – в больнице всего четыре этажа. Так указано на табличках рядом с главной лестницей. И поскольку первый этаж в основном для административных целей, а второй этаж – родильное отделение, можно подняться на третий и начать поиски оттуда…

Не успевает смутный план окончательно оформиться в моей голове, как я уже двигаюсь, перепрыгивая через две ступеньки за раз.

Третий этаж начинается огромной комнатой с белыми стенами, уставленной неудобными на вид пластиковыми стульями. Бледный послеполуденный свет проникает в окна. Здесь больше врачей, да и пациентов: сопящий ребенок, подключенный к капельнице, на его тощих плечах не по размеру большое пальто; усталая мать, копающаяся в сумочке в поисках рецептов или медицинских выписок.

Я всматриваюсь в каждое лицо, в каждую комнату по обеим сторонам коридора. Я не знаю, что именно ищу. Может, самого Кэза, живого и невредимого, или другого актера, или…

Кого-нибудь.

Кого угодно!

Хоть один крошечный признак того, что с ним все хорошо.

Мое сердце колотится о ребра, я двигаюсь дальше, ничего не находя. Каждая клеточка моей кожи вибрирует, волна паники накатывает с новой силой.

Затем, снаружи одной закрытой комнаты, я замечаю знакомую фигуру – коротко стриженные волосы, широкая челюсть и еще более широкие плечи, на половине тела до сих пор пластины бутафорского доспеха.

Минжи!

Надежда облегчает мою грудь, но разбивается о выражение его лица.

Его губы сжаты в жесткую, усталую линию, глаза пустые и покрасневшие. Когда я присматриваюсь, он грубо вытирает лицо одной рукой. Он… плачет?

«Нет!»

Мои шаги ослабевают, и внезапно накатывает желание развернуться. Убраться отсюда. Возвратиться к незнанию. Но Минжи меня уже увидел.

– Элиза? – Он трет глаза еще раз, выпрямляется и медленно подходит. На его лице усталость. Усталость или… горе. Его голос приглушен. – Что ты здесь делаешь?

– Я… – Что-то застряло в моем горле, что-то болезненное. Я пытаюсь откашляться. – Где Кэз?

Черты лица Минжи напрягаются, и я знаю. Еще до того, как он произносит слова. Я стараюсь держаться, но этого все равно недостаточно, чтобы вынести то, что он говорит дальше по-китайски:

– Та бу цзай.

Я быстро перевожу – «его нет», – и все прекращается. В ушах гул. Снова, и снова, и снова, как звонок без ответа. А затем тишина. По-моему, я падаю, так как следующее, что помню, – удар коленей о серую плитку и холод пола, проникающий под кожу, в кости и впивающийся во все тело острыми зубами. Минжи бросается вперед с протянутыми руками, выкрикивая что-то, но я не могу его слышать. Не могу даже думать.

Его нет. Больше нет.

Умер.

Гвоздь, глубоко вонзившийся в грудь. Вот какое это чувство, и я не желаю его испытывать, но когда чье-то «не желаю» предотвращало трагедию? Все кончено. Все. А у меня даже не было шанса рассказать ему о моих чувствах, даже не было возможности по-настоящему перед ним извиниться. Я вдыхаю и выдыхаю, меня сотрясает сильная дрожь, и мир еще движется, и так и должно быть, но внутри меня все застыло. Я всегда боялась, что Кэз Сонг разобьет мне сердце, но это…

Это случай разбитого сердца, от которого не оправиться никогда.