Андер припарковал машину у пригородного вокзала Ренфе в Пеньоте. На часах была половина двенадцатого утра. Сильный морской ветер приносил с собой влажность и неповторимый запах соли и пробирал до костей. Инспектор застегнул молнию на анораке и натянул капюшон.

Группки родителей с детьми спешили в близлежащий спортивный комплекс в Сантурци, чтобы хоть чем-то занять бесконечное утро осеннего выходного дня. Андер смотрел на бегущих впереди малышей, которые предвкушали, как будут резвиться в бассейне. Мужчина ощутил укол зависти к этим отцам и матерям, которые так здорово проводили время с детьми. Сам он столько работал, что слишком поздно осознал: его дочь уже давно не та малышка, которую он водил за руку в парк Доньи Касильды кормить уток.

Андер отогнал эти мысли. Он был и без того слишком подавлен воспоминаниями о пропаже Энары, чтобы корить себя еще и за фиаско первых лет отцовства.

Нужно сосредоточиться на деле Н9. Креспо понимал, что предположение Альдая о числах, оставленных на стене причала в Олабеаге, могло оказаться простым совпадением. Он также прекрасно осознавал, что явиться спустя двадцать пять лет после исчезновения дочери к ее родителям, которые, вероятно, пытались оставить прошлое позади, – настоящее скотство. Тут он одернул сам себя: после утраты ребенка никто не сможет начать жизнь с чистого листа. Это просто невозможно. Как ведущий дело инспектор, он был обязан расследовать возможную связь между Глорией Редондо и Селией Гомес. Андер решил лично побеседовать с семьей Селии, потому что как никто знал, какую боль они пережили тогда, и мог представить, что чувствовали сейчас.

Семья Гомес жила в шестиэтажном доме из светло-коричневого кирпича, фасад которого украшали широкие балконы, вносившие в облик здания некоторый хаос. Внутри же подъезд выглядел совсем иначе – образец неоклассической строгости, полный света и умиротворения.

– Проходите, инспектор, – пригласил его Хосе Гомес. – Пройдемте в гостиную. Моя жена Роса скоро к нам присоединится.

Отец Селии был высоким и очень худым и хрупким человеком. Он напоминал стебель бамбука, согнутый сильным ветром. Под глазами залегли глубокие темные круги – следы долгих лет тоски, отчаяния и гнева. Сеньор Гомес проводил Андера по коридору в просторную гостиную, в центре которой стоял великолепный гарнитур из черной кожаной мебели, расставленный в форме подковы. Хосе двигался медленно, слегка согнувшись вперед. Ему было не больше шестидесяти, но выглядел он лет на двадцать старше своего возраста.

Они сели друг напротив друга, и отец девушки выжидающе посмотрел на гостя.

– Вчера вам звонил мой коллега, агент Альдай, чтобы договориться о встрече. Думаю, он вкратце объяснил вам причину моего визита, верно?

Хосе кивнул в тот самый момент, когда в дверном проеме появилась его жена. У Росы был такой же пустой взгляд, как у мужа, хотя внешне она выглядела гораздо лучше. Но Креспо знал, что самые страшные раны – это те, что не видны, те, что остаются скрытыми в глубине сердца.

– Да, я говорила с ним. – Роса села рядом с супругом. – Честно говоря, мы не знаем, что и думать. Полагаю, что нашу дочь не нашли, иначе вы бы уже сообщили нам, не так ли, инспектор? – Ее подбородок слегка задрожал.

– Разумеется, мы бы немедленно вас оповестили. К сожалению, я не могу раскрывать деталей, поскольку расследование еще идет. Но могу подтвердить: к сожалению, ваша дочь так и не была найдена.

Женщина откинулась на спинку дивана, устремив взгляд на висевшую у них над головами люстру. Ее муж, напротив, остался в той же позе, в которой сидел с самого начала, – плечи опущены, локти упираются в колени, а взгляд, полный слез, направлен перед собой. Андер заметил, как две слезинки скатились по его щекам и упали на ковер.

– Так мы и думали. – Хосе смахнул слезы тыльной стороной ладони. – Мы уже давно потеряли всякую надежду услышать хоть что-то о Селии. И, честно говоря, так нам даже проще. – Он сжал руку жены. – Мы выбрали жить в иллюзии, в самообмане, понимаете? Создали себе картонную реальность, в которой в тот декабрьский день наша дочь ушла из дома, потому что захотела исчезнуть из нашей жизни, построить семью где-то далеко. В этой реальности ей сегодня сорок три и она счастлива – где бы ни была. Именно эта мысль дает нам силы вставать по утрам. Возможно, вам этого не понять, но для нас это единственное спасение, без которого мы не выживем.

Андер кивнул. Он-то как раз прекрасно понимал, как важны для этой пары психологические механизмы защиты. Без тела, которое можно оплакать, без ясности относительно произошедшего с их дочерью горе становилось просто нестерпимым. Появление трупа отбирает последнюю надежду у тех, кто за нее цепляется, но в то же время дает возможность отпустить давно ушедших.

– Я никогда бы не осмелился судить людей, переживших потерю или исчезновение дочери, – сказал Андер, сжимая руки. – Поймите меня правильно, я не хочу бередить ваши раны. Но мне нужно, чтобы вы взглянули на эту фотографию и сказали, не была ли эта женщина подругой Селии. Имейте в виду, что снимок сделан недавно.

Андер передал им увеличенное изображение удостоверения Глории Редондо. Хосе взял его первым, внимательно посмотрел и покачал головой, передав фотографию жене. Она всматривалась в снимок еще дольше, но с тем же результатом.

– Честно говоря, лицо совершенно незнакомое, инспектор. Извините. – Роса вернула фото. – Кто это?

– Глория Редондо, – ответил Андер, наблюдавший за реакцией пары. – Ее имя тоже ни о чем вам не говорит?

Оба снова покачали головой.

– Простите, мы ее не знаем, – извинился Гомес.

– Ничего страшного. Хосе, Роса, большое спасибо, что согласились принять меня в столь ранний час, – сказал мужчина, вставая и пожимая руку каждому из них.

Супруги проводили его до двери. Андер воспользовался моментом, чтобы вручить им свою визитку, на обороте которой ручкой был указан личный номер.

– Вот моя карточка. Можете обращаться по любому вопросу.

– Спасибо, инспектор. – Роса взяла визитку и положила ее на тумбочку в прихожей. – Вы очень любезны.

Они попрощались, и Андера вновь охватило ощущение глухой пустоты, которое обычно настигало его в морге. По спине пробежал холодок, а сердце сжала тяжелая тоска.

– Ты действительно читаешь подобные книги, Социолог? – спросил Гардеасабаль, плавно поворачивая руль.

Двое сотрудников Эрцайнцы двигались по автомагистрали A–8 в сторону дома Глории Редондо.

– А что с ними не так? – ответил агент, удивленный неожиданным поворотом разговора: только что они обсуждали футбол. Точнее, спорили, кто лучше – Криштиану Роналду или Месси.

– Что не так? Приблизительно все, что они там калякают, – с жаром ответил мужчина.

– Да брось ты! Тебе бы самому не помешало читать больше. Уверен, это пошло бы на пользу. По крайней мере, на следующем свидании вслепую ты мог бы поговорить о чем-то, кроме футбола.

– Обижаешь. Я очень красноречивый! – со смехом парировал Педро. – Еще ни одна девушка не жаловалась.

– А сколько из них согласились на второе свидание, Казанова? – спросил Арреги, поправляя форму. Они подъезжали к Аморебьете, и он хотел убедиться, что выглядит прилично.

Гардеасабаль пробормотал что-то, нахмурил лоб и сосредоточил внимание на дороге.

– Вот видишь. Я же говорю – им с тобой скучно, – засмеялся Арреги, пытаясь сбросить нервозность, которая сковала его с тех пор, как Андер поручил им нанести визит в дом Глории. – Освоил бы пару теорий, чтобы научиться занимать мозг и перестать постоянно пялиться на грудь спутниц.

– Да ты что? И что за теории такие?

– Можешь начать с теории nudge, также известной как «теория подталкивания», – серьезно ответил юноша.

– Этой техникой я прекрасно владею. Я на всех своих свиданиях прибегаю к подталкиваниям, особенно в тесных местах. – В машине раздался заливистый смех.

– М-да, стоило ожидать… Сам виноват. – Арреги стукнул себя по лбу и перевел взгляд на дорогу.

– Ты меня спровоцировал. – У Гардеасабаля от смеха полились слезы. – Ну как, помог я тебе нервишки успокоить?

Они съехали с трассы и припарковались рядом с впечатляющим коттеджем в районе Ларреа в Аморебьете. Выйдя из патрульной машины, полицейские направились к двухэтажному дому с красивой двускатной красной крышей. Нижняя часть фасада была отделана камнем, а верхнюю часть выкрасили в белый цвет. Первый этаж окружала огромная терраса, а сам дом был обнесен полутораметровым забором, увенчанным колючей проволокой. Прямо вдоль него высадили живую изгородь, из-за которой заглянуть внутрь было невозможно.

– Вот это домина! – воскликнул Гардеасабаль, не сводя глаз с коттеджа Глории Редондо.

Арреги кивнул, поправляя рубашку и поудобнее надвигая козырек фуражки. Когда они подошли к калитке, с другой стороны раздался яростный лай. Педро нажал на звонок. Спустя несколько секунд послышался щелчок – открылся замок. Полицейские вошли в сад и двинулись по тропинке из гладких камней, ведущей к входу в дом. Они шли и краем глаза следили за собакой, которая все не унималась и только громче тявкала. К счастью, она была на привязи. Гардеасабаль заметил, что правой рукой молодой человек крепко сжимает рукоятку пистолета.

– Вот это правильно, Социолог, – прошептал он. – Прикрой меня в случае опасности. Никогда не знаешь, откуда она придет.

Арреги покраснел до самых ушей и убрал руку с кобуры. В этот момент открылась входная дверь.

– Добрый день, господа. – Эухенио Ларрасабаль пожал полицейским руки. – Вы нашли мою жену?

Глубокие морщины избороздили худощавое, осунувшееся лицо Эухенио. Трехдневная щетина и резкий запах табака, пропитавший его одежду, лишь усиливали ощущение запущенности и агонии, которые обычно терзают живущего в неизвестности человека. Однако больше всего Гардеасабаля насторожило то, как Эухенио опирался на дверной косяк, преграждая им путь. Было совершенно очевидно, что он не собирается пускать их в дом.

– Об этом мы и приехали поговорить, сеньор Ларрасабаль, – ответил Гардеасабаль. – Мы нашли кошелек вашей жены рядом с трупом. К сожалению, состояние погибшей не позволяет опознать ее.

Эухенио побледнел, словно из него разом выкачали всю кровь. Подбородок задрожал, а из глубины горла вырвался приглушенный, почти беззвучный стон.

– Мы можем пройти? Нам нужен образец ДНК Глории, чтобы подтвердить, что это именно она, – без особой учтивости заявил Гардеасабаль. Мужчина ему не нравился, хоть он и не мог толком объяснить почему. – Подойдет расческа или зубная щетка.

– Прошу прощения, но лучше постойте здесь. Дома настоящий бардак, Глория бы мне не простила, если бы я кого-то пригласил внутрь. Подождите минутку, я сейчас вынесу ее расческу, – едва слышно произнес Эухенио.

Захлопнув дверь, он оставил полицейских ждать снаружи.

– Настоящий джентльмен, – усмехнулся инспектор.

– Ты тоже был не особенно тактичен, не думаешь? Или ты сегодня сочувствие дома оставил? – укорил его Арреги.

Гардеасабаль повернулся и посмотрел напарнику в глаза. Запах свежескошенной травы немного остудил его гнев. Он обожал этот аромат.

На самом деле за годы службы у него выработался особый инстинкт, который неизменно срабатывал рядом с преступником. Как сработал он и при виде Эухенио Ларрасабаля.

– Если мне кто-то не по нраву, то он получает к себе соответствующее отношение, – с каменным лицом ответил Педро.

Спустя несколько мгновений мужчина вернулся с пакетом и протянул его агенту Арреги.

– Расческа Глории. Только принесите потом обратно. Это ее любимая, она меня убьет, если я ее потеряю.

– Разумеется, как только возьмем образцы, сразу же вернем, – заверил полицейский.

– Сеньор Ларрасабаль, у вашей жены есть враги? Может быть, в последнее время ей кто-то угрожал? – Гардеасабаль достал тетрадь.

– Враги у Глории? – Мужчина выглядел искренне удивленным. – Что вы, ее все обожают. Она волонтерит в «Каритас» и, когда позволяет работа, всегда спешит на улицу, помогает нуждающимся.

– Где работает ваша жена? – уточнил Педро, продолжая делать заметки.

– В Ордунье, в тюремной психиатрической клинике Андра Мари.

Инспектор приподнял брови, закрыл блокнот и сунул его обратно в карман.

– Тюремная психиатрическая клиника? – переспросил он. – Не знал, что в Ордунье есть такая.

– Формально она уже несколько лет не является пенитенциарным учреждением. Хотя, насколько я знаю, там до сих пор содержат нескольких отбывающих срок заключенных. Глория руководит центром уже больше пятнадцати лет. – Ларрасабаль бросил на Гардеасабаля дерзкий взгляд. – И нет, у нее никогда не было ни малейших проблем с пациентами, если вдруг эта мысль закралась вам в голову, инспектор. А теперь, если позволите, у меня много работы. Как, впрочем, и у вас.

На этом он попрощался и, не дожидаясь ответа, захлопнул дверь.

Гардеасабаль и Арреги переглянулись и молча пошли к машине. Муж Глории явно что-то скрывал.

Андер в четвертый раз нажал на звонок – безрезультатно. Он уже начал опасаться, что Хавьер Гамбоа застрял в одной из своих морозильных камер.

Был полдень, и улица Барроэта Альдамар, на которой находился черный вход во Дворец правосудия, казалась непривычно безлюдной. Не сравнить с будничной сутолокой, когда люди бесконечно снуют туда-сюда – кто в суд, кто в ЗАГС. В субботу в здании оставались только дежурные судмедэксперты, работавшие на минус первом этаже.

Он уже собирался снова нажать на звонок, когда услышал коллегу.

– Андер, заходи! – Динамик домофона исказил голос Хавьера.

Инспектор толкнул дверь – она поддалась. Андер спустился по лестнице и оказался в подвальном помещении. Гамбоа ждал его посреди коридора, держа широкую стальную каталку.

– Извини, думал, ты позже придешь. Я был в морге, наводил порядок среди клиентов. – Он кивнул на герметично запечатанный длинный белый пакет.

Андер предположил, что внутри мог быть найденный в Олабеаге труп.

– Это она? – спросил он.

– Она самая.

Хавьер повез плавно скользившую каталку по широкому коридору в сторону зала для вскрытий.

В работе судмедэкспертов было что-то такое, что вызывало у Андера искреннее восхищение. Запах дезинфицирующих средств, витавший в воздухе, и свет множества ламп, усеявших подвесные потолки института, придавали помещению вид кафедрального собора. Поражало, как, несмотря на работу с трупами и постоянное взаимодействие с органическим материалом – кровью, внутренностями, костями и прочим, оно не теряло своей безупречной чистоты. В цветовой палитре института доминировали белый и серый: белые полы, стены и потолки; инструменты и мебель – из бледной стали.

Гамбоа придвинул каталку к одному из столов для вскрытий и оставил ее там. Затем подошел к шкафу и некоторое время стоял неподвижно, глядя на маленький пакетик, лежащий на столешнице. Хавьер поднял его, перевернул, покачал головой, что-то невнятно пробормотал и снова положил на место. В конце концов он присел и открыл нижний ящик, из которого извлек несколько скрепленных степлером листов, и передал их Андеру.

– Вот тебе копия заключения, – сказал Гамбоа, указательным пальцем прижимая очки к переносице.

Креспо сразу открыл страницу с выводами.

– «Сжатие шеи руками», – прочитал он.

– Все верно. Он ее задушил. – Эксперт подошел к столу для вскрытия. – Это и стало причиной смерти. – Он немного расстегнул молнию, чтобы видеть тело. – Убийца сжал область подъязычной кости, перекрыв таким образом доступ кислорода. Обрати внимание на следы пальцев с обеих сторон шеи.

Андер приблизился, слегка прикрыв нос рукой. Отметины сразу бросились ему в глаза.

Гамбоа перелистал свой отчет и указал на одно из цветных фото.

– Смотри, это фото я сделал при помощи лампы Вуда, – показал он.

Лампа Вуда – это прибор, который применяется в основном в дерматологии. Главное его назначение – с помощью пропущенных через особый фильтр ультрафиолетовых лучей выявить следы, незаметные при визуальном осмотре. На изображении, которое Креспо передал судмедэксперт, «отпечатки» убийцы выделялись на темном фоне – шеи жертвы.

– Смерть наступила примерно на утро предыдущего дня, где-то с семи до десяти, как я тебе и говорил в Олабеаге. Токсикологическое исследование жидкостей и тканей не дало ничего стоящего, – продолжил Гамбоа. – Никаких следов наркотиков или ядов в организме жертвы не обнаружено.

Андер снова был потрясен изуродованным, безликим видом жертвы Н9. Прошло уже несколько дней, засохшую кровь вытерли, но раны стали выглядеть еще страшнее, а разрезы – более грубыми и менее точными, чем ему показалось на месте преступления.

– Значит, убийца ее задушил и только потом начал резать? – уточнил инспектор.

Гамбоа кивнул.

– Да, но как-то странно. Обрати внимание, как линия разреза на груди меняется в нескольких местах. Он будто колебался. – Хавьер замолк. – Или начал сожалеть. В любом случае действовал он дико, словно мясник-любитель.

Андеру стало дурно. В этой комнате ему не хватало воздуха. Он поспешил застегнуть молнию на пакете, чувствуя, что унижает достоинство жертвы.

– Возможно, убийца – новичок. Преступник-дилетант. Но также возможно, что ярость, раскаяние или потеря контроля помешали ему нанести более точные удары. В таком случае мы имеем дело скорее с преступлением, совершенным в порыве чувств, а не с их серией.

– Вы уже установили имя жертвы? – поинтересовался Гамбоа.

– У нас есть очень солидная зацепка, – ответил Андер, думая о Глории Редондо. – Женщина, пропала несколько дней назад. Сравнительный анализ ДНК подтвердит или опровергнет нашу гипотезу. – Андер протянул мужчине руку. – Большое спасибо за все. Веселой тебе смены.

Он подмигнул коллеге и с отчетом под мышкой направился к лестнице.

Бесконечный дождь продолжал терзать столицу Бискайи, словно ему больше негде было пролиться. Андер смотрел на ливень, уютно устроившись на террасе. Сидя в любимом кресле с чашкой свежесваренного кофе и отчетом Гамбоа на столе, он наслаждался моментом. Точно как и Горритчо, который положил голову на пол и довольно посапывал.

Перед ними разворачивалась потрясающая панорама Бильбао. Куда ни посмотри – всюду город. В такие дни, когда разыгрывалась завораживающая схватка воды и ветра, Андер погружался в состояние, которое он называл «зоной». Полная концентрация. Его чувства обострялись, и он начинал различать фигуры и образы на картине, которая до этого казалась ему бессмысленной мазней.

Мужчина гладил пса по голове и перечитывал заключение о вскрытии, которое подтверждало то, что Гамбоа рассказал ему в Баскском институте судебной медицины. Жертву задушили, а после смерти изуродовали при помощи двух орудий: грудь, уши и нос – большим ножом, губы и язык – ножом поменьше. Следов сексуального насилия обнаружено не было.

Также подтвердилось время смерти: за двадцать четыре часа до того, как женщину нашли; и то, что тело перевезли на причал из другого места, где и было совершено убийство. Его положение на месте преступления не совпадало с положением во время наступления смерти. Гамбоа приводил фотографии синяков на спине в качестве доказательства, что женщина была убита, лежа лицом вверх. Судмедэксперт не обнаружил ни следов борьбы со стороны жертвы, ни следов ДНК другого человека на теле или под ногтями.

Андер пролистывал результаты измерений и взвешиваний, рентгеновские снимки и фотографии, пока не дошел до токсикологической экспертизы биологических жидкостей и тканей организма. Результат: отрицательный.

Он допил остатки кофе. Тот был холодный и чрезвычайно крепкий, как он любил.

Креспо был убежден, что жертва – Глория Редондо. Записка, найденная в ее кошельке, указывала на встречу на стоянке у истока реки Нервион в Ордунье. С Н9? Андер считал, что да.

Чуть раньше он поговорил с Гардеасабалем, и тот рассказал ему о визите в дом пропавшей. Педро не только подчеркнул свое явное недоверие к ее мужу, но и сообщил, что Глория работала директором психиатрической клиники для заключенных в Ордунье. Хронология событий казалась ясной: она вышла с работы в восемь вечера восемнадцатого числа и отправилась на встречу с Н9; через двенадцать часов ее задушили. Затем, в ночь с девятнадцатого на двадцатое, Н9 не спеша измывался над ее телом и готовил место преступления в Олабеаге.

Однако оставалось много вопросов без ответов, много сомнений.

Почему у нее было с собой столько денег? Кто передал ей эти деньги, пообещав дать больше? Почему она не сообщила о шантаже ни мужу, ни полиции?

Глория что-то скрывала – в этом Андер был уверен. То, что деньги и записку нашли у нее, могло значить, что преступницей была сама Глория. Возможно, шантажируемый дал ей аванс и назначил встречу в уединенном месте у водопада Нервион, чтобы расправиться с женщиной. Был ли это Н9?

Голова шла кругом.

Андер закрыл отчет. Его взгляд устремился за черными тучами, которые плыли по сумеречному небосводу, будто стаи переполненных гневом стервятников, жаждущих опустошить свои утробы прямо на город.

Какую тайну скрывала Глория Редондо? Единственный способ выяснить это, который шел на ум, – отправиться в Ордунью и попытаться разгадать поставленную женщиной загадку.

Горритчо вскочил с места и навострил уши. Он начал лаять и встал в позу сторожевого, что было совершенно несвойственно обычно покладистому и игривому псу. Андер улыбнулся и ласково погладил его по носу.

– Спокойно, Горритчо. – Креспо встал и пошел в дом. – Это друг.

Они спустились по лестнице в прихожую. Андер надел теплый анорак, взял кобуру с табельным оружием и вышел на улицу, заперев собаку дома. На улице его уже ждал Гардеасабаль – в «Сеат Леоне» Эрцайнцы, с включенными фарами и работающими без остановки дворниками. Даже с закрытыми окнами было слышно, что в автомобиле громко орет музыка. Андер пробежал сквозь водяную завесу дождя и запрыгнул на пассажирское сиденье.

– Отличный денек мы выбрали для нашей экскурсии! – с сарказмом сказал Педро, заводя машину.

Андер уже начал сожалеть, что попросил коллегу составить ему компанию. Не потому, что Гардеасабаль был плохим полицейским – наоборот, он был одним из лучших, – а потому, что, сидя за рулем, тот чувствовал себя пилотом Формулы 1.

– Гарде, я просто хочу напомнить, что мертвыми мы не сможем раскрыть это дело.

Он пристегнул ремень безопасности и внимательно посмотрел вперед. Андер боялся, что в любой момент выскочит какой-нибудь бедолага и его товарищ размажет его по асфальту.

– Обижаешь, – возразил тот и на секунду отвел взгляд от шоссе, чтобы подмигнуть товарищу. – Я самый надежный водитель в мире.

– Да, конечно, а я – святая Тереза Калькуттская. – Андер вспотел, думая о том, как они будут подниматься по крутому серпантину на перевале Ордуньи. – Хватит болтать чепуху и следи за дорогой, если не хочешь, чтобы за руль сел я.

Во время поездки они обсудили Эухенио Ларрасабаля. По словам Гардеасабаля, муж Глории вполне мог быть «главным подозреваемым».

– У него на лбу горит большая буква «В» – от слова «виновен». Наверняка он поругался с женой, ситуация вышла из-под контроля, он ее убил, а потом устроил этот спектакль, чтобы свести нас с ума и заставить терять время, расследуя непонятно что.

– Давай без этих предубеждений, – сказал Андер. – Ты работаешь в разы лучше, когда отметаешь все эти бредни про симпатии и антипатии. Вести дело об убийстве непросто, не стоит опускать процесс до уровня разборок в школьном дворе. Твои выводы – полная бессмыслица. Это не преступление на почве страсти, убийца явно действовал расчетливо и с холодной головой. Мы тоже должны сохранять ясный ум. Не теряй рассудок только из-за того, что тебе кто-то не понравился, – добавил он, замечая недовольство коллеги.

Через полчаса дорожные знаки указали на близость Ордуньи. Убрав правую руку с руля, Гардеасабаль включил телефон.

– Клиника, наверное, где-то в горах. На дороге нет указателей, придется довериться навигатору.

Через километр они свернули на грунтовую, поросшую травой и едва различимую среди густорастущих буков и дубов дорогу. Они обогнули несколько камней, ям и луж и наконец выехали на широкую поляну, расположенную на самой вершине холма. В центре этой поляны величественно возвышалась тюремная психиатрическая клиника Андра Мари, представлявшая собой отреставрированную башню, окруженную двухметровой металлической оградой с копьевидными наконечниками.

Педро остановил машину у ворот, они вышли и направились к видеодомофону.

– Кто там? – прозвучал спокойный и дружелюбный голос.

– Инспектор Креспо и инспектор Гардеасабаль из Эрцайнцы, – ответил Андер. – Нам нужно поговорить с руководством учреждения.

В течение нескольких секунд они слышали только завывание ветра и скрип ветвей деревьев. Наконец последовал ответ:

– Проезжайте.

Раздался громкий сигнал, и две тяжелые черные створки ворот медленно открылись, словно пасть волка из сказки о Красной Шапочке. Андер бросил быстрый взгляд в темноту леса – он боялся увидеть пару приближающихся сверкающих глаз.

Отбросив детские страхи, он вместе с Гардеасабалем вошел в просторный сад, в одном из концов которого виднелся высокий искусственный водопад. Из него с шумом лилась вода, стекая в красивый усыпанный листвой пруд. Газон и живая изгородь вокруг были идеально ухожены и придавали уютный вид строгому, но красивому зданию.

Клиника представляла собой комплекс, состоящий из центральной башни и примыкающих к ней с обеих сторон симметричных строений – это были двухэтажные пристройки с парапетами. Основная же часть возвышалась на четыре этажа: первые три были украшены стрельчатыми окнами, защищенными небольшой кованой решеткой черного цвета, которая заграждала нижнюю половину. Верхний этаж служил широким карнизом, на котором держалась массивная выступающая крыша. Андер восхитился аккуратно отделанными толстыми каменными стенами, благодаря которым комплекс ощущался более чем надежным.

Дверь в здание распахнулась, и к ним навстречу поспешил невысокий лысый мужчина в белом халате, чья сияющая улыбка очень гармонировала с внешностью.

– Добро пожаловать, инспекторы. Меня зовут Хайме Эскурса, – сказал он, пожимая им руки. Его живые глаза смотрели на них из-под очков без оправы. – Я исполняющий обязанности директора психиатрической клиники Андра Мари. Чем могу быть полезен?

Мужчина проницательно посмотрел на них. Его улыбка была дежурной – об этом говорило отсутствие характерных морщинок в уголках глаз. Похоже, он несколько нервничал.

– Мы пришли поговорить о Глории Редондо, – сообщил Андер, заметив, как на мгновение выражение неуверенности смазало улыбку Эскурсы. – Она работает здесь, верно?

– Конечно, инспектор. Глория – директор клиники. Но она пропала. – Вдруг он хлопнул себя ладонью по лбу. – Ах, да! Вы расследуете ее исчезновение.

– Верно, – подтвердил Креспо. – Нам нужно подробно ознакомиться с ее работой, осмотреть кабинет, поговорить с персоналом… Стандартная процедура в таких случаях.

– Конечно. Проходите, я вам все покажу.

Андер и Гардеасабаль проследовали за мужчиной.

Внутри здание оказалось на удивление просторным. На первом этаже расположились скромная приемная, большая гостиная – место, где проводили свободное время пациенты, – и вместительная столовая, за которой, как догадался Креспо, находилась кухня. Слева – ведущая на второй этаж широкая мраморная лестница с элегантными перилами из матовой вишневой древесины. От интерьера веяло спокойствием: мебель, стены и форма медицинского персонала – все строго белое.

– Это этаж для досуга и отдыха, – сказал Хайме мелодичным голосом. – Наши более самостоятельные пациенты, одни или в компании медицинского персонала, проводят здесь вечера, развлекаясь настольными играми, книгами, журналами, телевизором – всем, что в их распоряжении.

Слова Эскурсы тут же подтвердились: Андер заметил, как за несколькими столами оживленно беседовали пациенты и санитары; другие, погруженные в свои мысли, безучастно смотрели в пустоту. Инспектор подумал, что неплохо было бы поговорить с кем-то из них.

– Гардеасабаль, почему бы тебе не подождать здесь, пока господин Эскурса показывает мне кабинет Глории?

– Да, конечно, шеф. Как раз немного разомну ноги, – сказал он, напрягаясь и делая вид, что упражняется.

– Кабинет сеньоры находится на последнем этаже, инспектор. Поднимемся на лифте. – Хайме показал дорогу.

Лишь через несколько секунд Андер разглядел, что в стене рядом с лестницей, между двумя массивными балками, был лифт. Когда они вошли, Эскурса вставил миниатюрный ключ в замок напротив третьего этажа.

– Этот лифт предназначен исключительно для персонала – пациенты должны пользоваться лестницей. За исключением чрезвычайных ситуаций или случаев ограниченной мобильности, разумеется, – пояснил он.

– Меня поразило, как много у вас санитаров. – На первом этаже им встретилось с полдюжины мускулистых мужчин. – Часто возникают проблемы?

– Господин Креспо, как вы, наверное, знаете, насилие – неотъемлемая черта характера человека. Большая часть наших пациентов находится здесь добровольно, и их всех объединяет одно: стремление к социальной изоляции. Жизнь в обществе – не для них, или, по крайней мере, им так кажется, так они чувствуют. Подобные люди не представляют опасности. Однако есть и такие, кто попал в клинику против воли – по разным причинам. За их поведением требуется пристальное наблюдение, чтобы избежать возможной угрозы для других пациентов.

– Вы имеете в виду заключенных? – спросил Андер.

– Заключенных? Нет, с прошлого года таких здесь больше нет, – ответил Хайме, опустив взгляд в пол.

Двери лифта открылись, и они вышли в мрачный холл мансарды. Эскурса уверенно направился к концу коридора.

– Договор с государством истек, и его не продлили. В прошлом году у нас содержались только двое заключенных, чей срок подходил к концу.

– Мне нужно поговорить с ними, – немедленно заявил инспектор, но исполняющий обязанности сглотнул слюну и покачал головой.

– К сожалению, случился ужасный пожар, который уничтожил левое крыло – в нем у нас был оборудован тюремный блок. Один из заключенных сгорел заживо вместе с двумя нашими санитарами. Это было ужасно! – с сожалением произнес мужчина.

Вытащив ключ из массивной связки, висевшей на поясе, он открыл дверь из красного вишневого дерева, на которой поблескивала золотая табличка с надписью «Директор».

– Пожар? – удивился Андер, следуя за Хайме. – Я не заметил никаких следов на фасаде.

– Неудивительно. Восстановительные работы начались незамедлительно, – ответил Эскурса. – Чтобы вы понимали, пожар случился в ноябре две тысячи восемнадцатого, а уже к январю две тысячи девятнадцатого реставрация была завершена. Пациенты – наш главный приоритет. Такова политика учреждения. Мы не хотим, чтобы что-либо отвлекало их и сводило на нет прогресс, достигнутый в ходе лечения.

– А что стало со вторым?

– Простите?

– Вы сказали, что заключенных было двое. Один сгорел заживо, а что случилось с другим?

Хайме Эскурса включил свет в кабинете и подошел к столу. Его пальцы нервно забарабанили по столешнице. Он сглотнул и бросил взгляд в одно из высоких слуховых окон.

– Второй сбежал. Мы так и не выяснили, как именно. Скорее всего, он воспользовался суматохой, постоянным движением машин и сумел незаметно спрятаться в одном из пожарных грузовиков.

– Могу я взглянуть на личное дело этого человека?

– Инспектор, как вам наверняка известно, медицинское досье любого пациента подпадает под действие закона о врачебной тайне. Я не могу его вам показать без соответствующего судебного постановления, – ответил Эскурса, скрестив руки на груди. – Боюсь, в этом вопросе я вынужден быть непреклонным.

– Справедливо, понимаю.

Креспо достал мобильный и набрал свой домашний номер.

– Что вы делаете? – нервно спросил мужчина.

– Звоню в редакцию «Эль Коррео». У меня там есть приятель журналист, он от такой новости с ума сойдет. Пожар с тремя жертвами и побег психически больного заключенного? Сенсация! Пахнет материалом для первой полосы.

– Подождите, подождите, инспектор, – запричитал Эскурса, складывая руки, словно в молитве. – Мы же не собираемся быть святее Папы Римского… – продолжил он, спешно отпирая один из шкафчиков, чтобы достать из него дело. – В конце концов, сейчас главное – найти Глорию, верно?

Эскурса открыл папку и развернул так, чтобы Андер мог ее изучить.

– Эктор Веласкес. Гражданин Мексики, проживал в Сисеро, Кантабрия. Убил жену и троих дочерей, – рассказал врач. – Профессиональный актер, он был приговорен к высшей мере наказания. Однако судья посчитал, что на момент убийства Эктор был невменяем, и постановил, что свой срок он должен отбывать не в тюрьме, а в психиатрической клинике. В нашей.

– Что заставило судью прийти к такому выводу?

– Экспертиза трех независимых психиатров. Все сошлись во мнении, что у Эктора множественное расстройство личности. Он утверждал, что некий внутренний голос заставил его убить семью вопреки собственной воле. Со слезами на глазах он молил о помощи, потому что не мог противиться приказам этого голоса.

Эскурса потер виски. Было очевидно, что разговор дается ему непросто.

– Могу я получить копию дела?

– Разумеется, сейчас распечатаю.

– Благодарю. Но прежде хочу задать еще один вопрос. У Глории были враги?

– Насколько я знаю, нет. – Хайме задумался, прежде чем ответить. – Глорию здесь уважают и любят. Она всегда находит доброе слово для каждого пациента, знает всех по именам. Они ее просто обожают. Как бы странно это ни звучало, но мы здесь словно одна большая семья.

– В этом я не сомневаюсь, но, как известно, у каждой семьи есть свои тайны. – Андер слегка улыбнулся. – Она сама разбирала свою корреспонденцию?

– Да, конечно. Почему вы спрашиваете?

– Не припоминаете, получала ли она когда-нибудь конверты с деньгами?

– Что вы, боже упаси! – возмутился Эскурса. – Мы уважаемая организация, инспектор! Нам нечего скрывать. Все финансовые операции проходят строго по официальным каналам и исключительно в рамках закона. Никаких махинаций, никаких темных схем.

– Понимаю. Надеюсь, вы тоже понимаете меня, сеньор Эскурса. Мы рассматриваем все возможные версии, чтобы выяснить, куда пропала Глория. Как вы сами сказали, ее поиски – наш главный приоритет, – ответил Андер, вспоминая тело в Олабеаге.

Исполняющий обязанности тут же успокоился.

– Вы правы, инспектор. Мы все хотим, чтобы она скорее нашлась.

Педро Гардеасабаль успел опросить уже с полдюжины медработников, когда к нему подошел мужчина с безупречной осанкой, облаченный в длинный, идеально выглаженный белый халат.

– Доктор Рохо, к вашим услугам. – Он глубоко поклонился. Это было слишком даже по самым строгим канонам этикета.

– Инспектор Гардеасабаль, – тот склонился в ответ, но не так сильно, опасаясь пробить пол головой.

– Вас уже познакомили с моими пациентами? – спросил доктор, широким жестом обводя наполненный людьми просторный зал.

– Пока не имел такой чести.

– Ну как же так. Какое непростительное неуважение! – возмущенно воскликнул Рохо. – Позвольте представить вам некоторых из них.

– Разумеется.

Они подошли к столу, за которым мужчина лет сорока старательно разбирал с помощью маленькой отвертки портативный передатчик.

– Здесь у нас Серафин. – Доктор положил руку на плечо мастера. – Он настоящий гений электроники. Нет устройства, которое он не смог бы починить. Радио не работает – Серафин починит; телевизор не включается – Серафин починит; кофеварка плохо фильтрует кофе – Серафин починит. Серафин все чинит, правда, дружище?

– Конечно… доктор, – ответил Серафин, глядя на него поверх толстых очков для близи. – Кстати, сеньор, хотите, я проверю ваш мобильный телефон? Иногда они излучают слишком много электромагнитных волн и требуют поляризации материнской платы для их регулировки, – обратился он к Гардеасабалю.

– Нет, спасибо, Серафин, я готов нести этот риск, – ответил тот. – Но возможно, вы мне поможете с другим вопросом. Расскажите мне о вашем директоре.

– О Глории? Она само очарование, – ответил Серафин.

– Это правда, инспектор, Глория очень добра ко всем нам… к пациентам, – сказал Рохо.

– И у нее никогда не было конфликтов с пациентами или сотрудниками? – спросил Педро.

– Нет, никогда. Правда, ходили слухи, что у нее были сложности с одним из заключенных, но это все, что я могу сказать. Узники никогда не пересекались с остальными пациентами. Почти все время те проводили взаперти в своем крыле. Только раз в год их выпускали на сцену, когда они устраивали для нас театральное представление. Я только знаю, что их было двое: латиноамериканец и еще кто-то. О последнем мы почти ничего не знаем, но он казался безобидным. А вот другой… В нем чувствовалась такая ненависть, что каждый раз, встречаясь с ним взглядом, я невольно опускал глаза в пол.

– Неужели даже врачи с ними не контактировали? – с легкой улыбкой уточнил Гардеасабаль.

Доктор уже собирался продолжить свою импровизированную экскурсию, не уловив скрытой иронии в словах инспектора, как вдруг двери лифта разъехались в стороны, из кабины вышли Андер и Эскурса. Креспо, встретившись взглядом с напарником, едва заметно кивнул в сторону выхода.

– Приятно было познакомиться, доктор. Надеюсь, если мне доведется сюда вернуться, мы снова увидимся. – Гардеасабаль протянул ему руку.

– А вот я надеюсь, что вам не придется возвращаться, – произнес Рохо с презрением. – Здесь полно психов!

– Никогда раньше не слышал об этой психиатрической клинике, – признался Андер, когда они уже сидели в машине. – Странно все это, будто они подпольно работают. Напомни мне попросить Альдая проверить данные о ее попечительском совете, администрации и руководстве. Хочу знать, кто сидит на вершине этой пирамиды.

– Понял, шеф. – Гардеасабаль сделал пометку в блокноте.

На обратном пути Креспо решил сесть за руль сам. Он был уверен, что его сердце не выдержит еще одной «потрясающей» поездки с Педро. Разумеется, Гардеасабалю это не понравилось, но спорить он не стал. Субординация есть субординация.

– Теперь мы знаем о Глории гораздо больше. Все описывают ее как образцовую, безупречную женщину. И все же что-то тут не вяжется, – задумчиво произнес Андер. – Перед возвращением в Бильбао заглянем еще в одно место.

– В какое? – удивленно спросил Гардеасабаль.

– Сейчас увидишь.

– Как скажете, господин загадка, – проворчал мужчина и поплотнее закутался в куртку.

Спустя четверть часа они припарковали патрульную машину на стоянке у истока реки Нервион – том самом месте, где у Глории была назначена встреча в день исчезновения. Андер достал из кармана пакетик с запиской, найденной вместе с деньгами в конверте в кошельке, и передал его Гардеасабалю. Тот внимательно изучил послание, затем с недоумением посмотрел на напарника.

– Откуда это у тебя?

– Помнишь, вчера утром я разговаривал с Горкой Бланко перед тем, как его выпустили?

– Да. У него было железное алиби. Чист как слеза.

– К убийству он не причастен, здесь согласен. Однако насчет кошелька он нам солгал, – сказал Андер. – Он припрятал конверт с пятью тысячами евро в трусах. А еще вот эту записку – он достал ее из бумажника женщины.

– Да чтоб его!.. – выругался Гардеасабаль, с силой ударив по приборной панели. – Пусть только мне попадется, я ему устрою!

– Не стоит, брось. Ты и так на нем живого места не оставил. Ты ведь знаешь, что я не одобряю такие методы в своей команде?

– Знаю, Андер. – Инспектор опустил взгляд. – Мы уже говорили об этом. Я работаю над этим с психологом.

– Надеюсь. Логика и наблюдательность дают куда более ценные результаты, чем запугивание и грубая сила. Этот стиль старой школы, дух «свинцовых лет» не по мне, и ты об этом знаешь.

– Понял, шеф.

Креспо решил сменить тему.

– Думаю, именно Н9 назначил ей здесь встречу. – Он указал на просторную парковку, где в этот момент стояло всего пять машин. – В записке говорилось о дополнительных деньгах для директора. Грязных деньгах, без сомнения. Не знаю как, но жертва и убийца были связаны. Нам нужно понять, в чем именно заключалась эта связь.

Вечерело, солнце постепенно скрывалось за горизонтом. Инспекторы взяли в руки фонарики и направились к припаркованным автомобилям. В нескольких из них сидели парочки, приехавшие, чтобы шептать друг другу все те слова, которые не могли произнести в присутствии родителей. В двух других они заметили в салоне детские кресла.

«Наверное, это машины туристов», – подумал Андер и сразу же вычеркнул их, ведь у Глории не было детей. Оставался только один автомобиль в самом дальнем углу, противоположном от того, где остановились они.

– На какой машине ездила Глория? – спросил Креспо.

– Кажется, Альдай говорил про какой-то «Опель», но точную модель не помню.

Они подошли к автомобилю. Это как раз был «Опель Астра» цвета синий металлик. Полицейские посветили фонариками на водительское сиденье.

– Ключ в замке зажигания, – заметил Андер. – Не трогай ничего голыми руками.

Инспекторы достали по паре одноразовых перчаток и попробовали открыть передние двери. Те оказались незапертыми, поэтому в салон они заглянули одновременно.

– Посмотри на руль, – сказал Креспо, подсвечивая верхнюю его часть, где были видны следы крови и волос. – Вызывай криминалистов. Пусть осмотрят машину прямо здесь, а потом эвакуатором доставят в наш гараж в Деусто.

– Ты уверен? Это уже выходит за рамки наших полномочий. Может, лучше сначала спросить у Торреса?

– Это наше расследование. И рамки наших полномочий определяют улики. Куда они нас ведут, там мы и действуем, – отрезал инспектор. – Теперь звони. Под мою ответственность. Я буду ждать рядом с машиной.

Отец Николас начал свой привычный и медленный подъем по семи ступеням лестницы, ведущей к главному портику церкви Сан-Антон. Сырая погода, как сегодня, превращала его хронический артрит в настоящую муку, и каждый шаг становился жертвой, крестом, который ему приходилось нести. Но он не мог подвести прихожан. В течение последних тридцати пяти лет он занимал должность настоятеля прихода, и его связь с верующими, которые каждое воскресенье приходили в церковь, чтобы услышать слово Божье, была нерушимой.

Николас приподнял сутану и подошел к огромной кованой черной калитке у входа в храм. Он оперся на металлический поручень, который облегчал подъем тем, кто, как и он, начинал ощущать тяжесть прожитых лет.

– Господи, даруй мне силы, – шептал он на каждом шагу, и его ледяное дыхание застывало в воздухе над ступеньками.

Внимание священника привлекли несколько красных пятен. Он слегка наклонился, чтобы рассмотреть их получше. На последней ступеньке виднелись две больших капли крови. Заметив их, отец Николас сжал толстые губы в знак неодобрения.

«Опять наркоманы колются на лестнице», – подумал он. Мысленно отметил, что следует поговорить с епископом Бильбао о необходимости усилить охрану в городских храмах.

– Сегодня они колются у церкви, завтра разобьют одну из статуй, а послезавтра сожгут тут все, – пробормотал он. Ужаснувшись от мысли, что это предположение может стать реальностью, священник быстро перекрестился. Успокоившись, достал из внутреннего кармана связку ключей от церкви.

Отец Николас оперся рукой на один из прутьев калитки, и, к его удивлению, створка поддалась. Он обернулся и окинул взглядом окрестности. Вокруг царило спокойствие – иначе и быть не могло в шесть утра в воскресенье. Ни души.

Он толкнул калитку посильнее, распахивая настежь. Священник осмотрел главный портал в поисках повреждений.

«Проклятые вандалы, – подумал он. – Что вы тут творили?»

Сводчатый атриум казался нетронутым. Николас поднял взгляд и с благодарностью поклонился фигурам святых Петра и Павла, охраняющим вход. Однако на полу обнаружились еще три капли крови, ведущие к портику. На мгновение он задумался о том, чтобы вызвать полицию, но почти сразу отбросил эту мысль: он никому не позволит себя запугать. С ним Господь. Господь и его любимый святой Антоний, покровитель церкви.

Мужчина наконец подошел к двери. Как он и предполагал, она тоже была открыта. Настоятель мягко толкнул ее и, сдерживая дыхание от страха, вошел в темноту храма.

– Кто здесь? – спросил он твердым голосом.

Ему ответило лишь собственное эхо, прокатившееся по венчающим нефы собора крестовым сводам. Священник почувствовал, как стук сердца отдается в висках. Пресвитерий был залит светом. У центрального алтаря, прислонившись к мрамору, сидел человек.

– Полиция уже едет! Не делай глупостей, сын мой! – крикнул он.

Не получив ответа, Николас двинулся вперед, осторожно огибая скамьи главного нефа. Время от времени он украдкой бросал взгляд на боковые капеллы, чтобы убедиться, что никто не прячется в темноте. Подойдя к главному алтарю, он встал на правое колено и перекрестился перед фигурой Христа, которая возглавляла ретабло[13] – прекрасный ансамбль, сочетающий живопись, скульптуру и рельефы, которому Николас молился с первого дня.

Следы крови вели к подножью алтаря, где сидел мужчина. Подойдя ближе, священник заметил, что брюки у него пропитаны кровью, а руки скрещены, будто в них что-то спрятано. Он осторожно преодолел оставшиеся четыре ступеньки.

И тут священную тишину храма разорвал крик чистого ужаса.

Мужчина был мертв.