21 день Заката, 299 г. от ВП
Остров Ржавых Цепей, Крепость
Скат лёгким шагом минует тропу, бегущую вдоль оврага. Ржавый мох и прелые листья пружинят под подошвами. Утренний туман стелется над болотом синеватой дымкой и скрывает очертания Крепости. Однако ветер доносит голоса из-за кованой ограды: чужие, бесцеремонно громкие в тишине осеннего утра.
Не пиявки, которых Братья однажды спровадили.
Жандармы.
Человек семь или восемь – навскидку. Они обыскивают коридоры Восточного крыла; их размытые силуэты пляшут за стёклами, объятые лучами масляных фонарей.
Сердце Ската бьётся часто, отдаваясь пульсом в висках. Он пытается унять тревогу с помощью старого фокуса.
Выдох. Один медленный шаг вдоль стены.
Вдох. Он задерживает дыхание и делает ещё три быстрых шага.
Скат добирается до кухонного окна, проходя через пятачок примятой травы, что служил Братьям столовой. Колышки, на которых держался котёл, втоптаны в землю. Гора из ящиков, принадлежавшая Горчаку, превратилась в обломки. Когда успели?..
А главное – зачем?
Что понадобилось законникам в этом месте, когда имперские крейсеры заняли гавань? Чем привлёк внимание военный госпиталь, заброшенный много лет назад? Здесь не укрыть горожан, не разместить тысячи больных… Подобная затея могла сработать в начале эпидемии, если бы заражённых выводили за город вместо того, чтобы открывать временные изоляторы в приютах.
Впрочем, Ската волнует не это.
Он опускает голову и пробегает до задней двери. Петли не скрипят. Крепость ему рада.
Ёршик бы сказал, что Ей страшно.
Сом бы промолчал, но подумал, что Крепость злится. Чужакам здесь не место.
Скользнув ладонью по перилам, Скат взлетает на второй этаж чёрной тенью. Голоса гиен приглушённо звучат внизу. Хлопают дверцы шкафов и ящиков; жалобно скрипят ножки стульев.
Разумеется, Братьев там нет. Спальни тоже пусты, и от вида приоткрытых дверей у Ската под рёбрами разгорается недобрый огонь.
Они уходили в спешке. Оставили всё, что им дорого… Всё, что превратило ничейные руины в дом.
Всё то, что у них пытаются отнять.
На несколько мгновений Скат задерживается в своей комнате. Достаёт из-под тонкого матраса сложенный вчетверо лист бумаги, измятой и пожелтевшей от времени, и убирает во внутренний карман.
Других сокровищ у него нет.
Он дотрагивается на удачу до медной серьги: она всегда тёплая, как ладони Умбры. А затем – снова торопится вниз.
Замирает в тени, слушая, как жандармы обмениваются сначала смешками, затем руганью. Старший, которого называют лейтенантом, устало прикрикивает. Скат догадывается, что на лицах надеты маски, и напрягает слух.
Гиены ищут доктора – того самого, что, по слухам, убил Главного судью. С тех пор Совет раскололся… Остался ли там кто-нибудь в здравом уме? Миножья хворь охватила Клиф, а теперь посланники из Велардской империи грозили стереть город с лица земли.
Или моря? Остров Ржавых Цепей останется мёртвым камнем, окружённым водой.
– Вы двое – наверх.
– Ещё западное крыло, мон.
– Вот и сходи, проверь. Всё одно – имперского ублюдка здесь нет. Только свора бродяжек, шторм бы их побрал…
– Думаете, безобидные? Может, они всё это время укрывали Луаса?
Ответ тонет в звоне стекла и очередном проклятии.
Скат отступает под лестницу; над головой топают тяжёлые сапоги.
– У полковника Ротте крыша поехала с такими приказами. – Первый голос, совсем молодой, нервно дрожит. – Ему же пара дней осталась! Что потом?..
– Громкость приглуши, – шикает второй. – Идиот!
Раздаётся звук плевка. Скат сжимает кулаки. При мысли о том, как руки гиен коснутся дверей с чернильными знаками, делается тошно.
Ему пора уходить.
Не виси над Клифом имперская угроза, Братья могли бы вернуться домой, как только всё уляжется, – но Скат им не позволит.
Так же тихо, как вошёл, он выскальзывает за дверь. Убирает шаткий кирпич из кладки на углу Крепости и достаёт послание, написанное в спешке Сомовым почерком. Братья ушли через подземный ход: будут ждать у Второго моста – там, где высится Рассветная башня.
21 день Заката, 299 г. от ВП
Остров Ржавых Цепей
Он спешит к Холодному дому, где собираются Змеевы сыны: наёмники, контрабандисты, торговцы слухами. Прежде чем встретить Братьев, Скат должен убедиться, что путь с заражённого острова есть.
Последние недели он был занят поисками Умбры: спал по два часа, ел не глядя, сосредотачивался на цели, «собирая ум», как наставлял мастер Дьюр, но тело не обманешь. Рано или поздно усталость берёт своё. Скат надеется, что в его случае – поздно.
Пустынные улицы сменяют друг друга. Дым костров мешается с рассветной хмарью. Жители Клифа ещё спят, не подозревая, что три имперских корабля подошли вплотную к острову. Политика – вечная грязь. Хуже любой заразной хвори. А тут и вовсе одно легло на другое: если Клиф сотрут, никто не расстроится. Генерал-губернатор Силт-Айла проглотит и не подавится, он свою «независимость» получил, но по-прежнему заглядывает императору в рот. Будут хвалиться тем, что принесли в жертву один остров и спасли десятки. Превратят убийство в подвиг, им не впервой.
Отчасти Скат понимает тех, кто делает попытки переворотов – пока ещё робкие, тут и там, – надеясь больше на удачу, чем на реальную силу. Но чем больше людей ропщет, тем ближе перемены.
Пару недель назад он размышлял о жизни в Ядре, воображая, как всё может обернуться. Не обязательно воровать, они выберут другой путь. Или разные пути. В конце концов, кто-нибудь уйдёт. Скату хватало опыта, чтобы понять: Братство – временная семья. Он думал, что готов к любому раскладу, но Умбра… Кто угодно, только не она.
Минуя дощатый мост через канал, он дотрагивается до мочки уха. Касается медной серьги, подаренной ему Умброй в тот день, когда он принёс свёрток с тщательно упакованным платьем. Скат попросил владелицу лавки «сделать красиво» – за лишний хол, добавленный к стоимости, – но та лишь улыбнулась с пониманием. По виду Ската было ясно: не сестре выбирает подарок и не матери.
В тот день провожали лето. Умбра была его воплощением: зелень и тепло, сладко-горький запах трав и янтарная прядь волос, выбившаяся из-за уха. Казалось, осень никогда не настанет.
Доски скрипят под ногами, возвращая его в другое место и время, на границу Внешнего и Внутреннего круга, туда, где мосты каменные, а ворота чугунные. Туда, где он ждал её… и не дождался.
Скат прибавляет ходу. Память ему только вредит. Он и без того на распутье: не может уплыть с острова без Умбры – всё равно что предать себя, уничтожить весь смысл. А с другой стороны – он нужен как посредник. Сом не пойдёт на сделку с Сынами: проклятый кодекс не позволит. В этом и кроется разница между ними: Скату плевать на правила, если он спасает остальных. От болезни или имперских бомб – неважно. За принципы жизнь не купишь.
Предсказание Пепла тревожит не меньше. «Тысяча лестниц» понятна: Скат всё-таки окажется в Ласере, но что означают другие детали головоломки? Раковина, полночь, саат-ши… «Тот, кто обрёл сердце».
Ещё эта рыбёшка, выброшенная на берег… Кто мог подумать, что какая-то незнакомая девчонка, чужачка из кочевников, сможет вывести его из себя? Настолько, что, сидя там, в привычной кухне, он ощутил липкий пузырь ненависти, готовый лопнуть, как гнойный фурункул. В голове вертится один и тот же вопрос: «Как она посмела?..»
И что хуже всего – этот гнев беспочвенный. Наверняка она не знала. Ей не успели рассказать про Умбру, и это делало никсу безвинной, а Ската – глупцом, поддавшимся мимолётному чувству. Стоило увидеть тамерийку в платье, как разум отказал… Стало больно, тошно и нечем дышать. А после он разглядел на смуглой шее алую жемчужину – похожую на ту, которую он проиграл, отдал в чужие руки недавно, когда мир ещё не катился в бездну, а Клиф не умирал от заразы.
Всё началось вскоре, как если бы на жемчужине лежало проклятье: об этом твердил мастер Дьюр. Каким-то неведомым образом она уберегла Сеоха от болезни, когда он по всем меркам должен был заразиться, а теперь решила отомстить за предательство. Всё это глупости, но Скат испытывает нешуточный страх. Чужачка стала призраком прошлого, сама о том не подозревая. Она меченая. Слова лучше не подобрать. У Ската нюх на таких людей.
– Избавься от неё, – сказал он напоследок Сому, уходя из Крепости. – Вот увидишь, беда будет.
Напасти сыпались на них, как из рога изобилия.
Что, если Братство не переживёт ещё одну?..
13 день Заката, 299 г. от ВП
Остров Ржавых Цепей, Свинцовый квартал
– Чё думаешь, жива?
– Уверен.
Они сидели за другим столом. Скат нашёл удильщика в Свинцовом квартале, ещё не зная, что тот заражён. Чудом выбрался из Латунки, сбежал, пока не заперли ворота, и вынес заразу «на хвосте» – потому и кутался в плащ, чесался, тёр покрасневший нос и слезящиеся глаза.
– Сам-то, шкет, не боишься? – спросил Тайл ещё на пороге, не думая пускать гостей. Заброшка выглядела не слишком гостеприимно; её комнаты занимали другие Сыны, из-за перегородок доносились кашель и стоны.
– Нисколько, – повторил он привычный ответ.
– Бессмертный, а? – Железные зубы клацнули; улыбка Тайла состояла из болячек: одни подсохли, другие кровили.
– У меня вроде… иммунитет.
– Чего?
– Невосприимчивость к болезни, – пояснил Скат.
– Так бывает? Или ты мне гасишь опять? С утра звенит в башке, зараза, – он хлопнул себя по уху и потряс головой. Наполнил стакан мутно-белой жидкостью, выпил залпом, не морщась. Скат решил не уточнять, каким «лекарством» лечился удильщик.
– Не знаю. Видать, бывает.
Тайл остановил на нём воспалённый, полубезумный взгляд.
– Тогда живи за нас, шкет! Долго и… мать твою, хоть как-то.
– Когда у тебя началось?
– Дней десять тому. Хотя, может, и раньше… я на похмелье грешил. Как очухался, смотрю – везде гиены. Дома заколачивают. Ну и дал дёру. Пожитков немного было, да всё там осталось. – Он махнул рукой, показывая, как ему казалось, в сторону Латунки.
– Мне жаль.
– Себя жалей, шкет. Нынче все с цепи сорвались, а я Слово дал, будь оно неладно.
– И что, без вариантов?
– Бездна их знает! В Холодном доме заперлись умники – или везунчики, как посмотреть. Здоровые, то бишь. А мы тут…
– Связь держите?
– Записками под дверь, – усмехнулся он горько.
– Можешь передать кое-что важное? Слово сдержишь.
– Я-то сдержу, а вас, парни, на борт не примут. Не станут из кожи лезть, если…
– Что?
Тайл наморщил лоб, пытаясь сообразить. Снова ударил себя по уху. Выпил, кряхтя, второй стакан мутной жижи.
– Забей болт. Не станут и всё.
– Я о другом хотел попросить. Кто-то из ваших остался во Внутреннем? Могут поискать человека?
– Девицу твою? Тоже вряд ли. Там мрак не светлее нашего: народ жгут на площади, гиены лютуют, да их тоже… того. Вода, говорят, кончилась, все колодцы отравлены. Если она ещё не отда… кхм, померла то есть.
Преодолев жалость и отвращение, Скат ударил удильщика в челюсть. Несильно. Вместо слов, которые мог бы сказать, да не стал.
– Вот щучий сын, – бросил удильщик без обиды. Ощупал зубы языком и сплюнул на пол кровавую слюну. – На тебе, пиши сам.
Он достал из ящика стола несколько листов бумаги, пожелтевшей, подмоченной чем-то с краю. Скату было всё равно. Он описал коротко и ясно приметы Умбры: волосы, рост, старое платье, в котором была в тот день… В горле встал тугой ком, и он, сложив листок вчетверо, протянул его Тайлу.
– Сегодня. До заката.
Тот хрипло расхохотался. Так смеются висельники на эшафоте.
– Как посыльный явится, шкет. Я тут «узник во мраке темницы…»
Кто бы мог подумать, что Тайлу близка поэзия. Но в том, что удильщик сдержит клятву, Скат не сомневался. Такие, как он, знают цену словам.
– И последнее, – он обернулся у двери, – жемчужина. Где она?
– Сбыл.
– Кому, Тайл?
– Всё по-честному, шкет, я выиграл, ты проиграл. Имею полное право.
– Кому?!
Тайл потёр подбородок. Видно, опасался второго удара: сдачи он дать не сможет, силы не те.
– Перекупщику из нутряков. Держит ломбард на Кожевенной.
– Имя?
– Дорф… или Дерф?.. Са́мон Дерф, вроде так. Ты ж не попадёшь туда!
– Это мне решать.
Он потянул на себя скрипучую дверь и вышел на лестницу.
– Держись, Тайл. Правда с тобой.
Он намеренно исказил напутствие: Истина жила в Увраже, правда – в сердце. Между религией и верой пролегала пропасть, и в час смертельной болезни каждый делал выбор.
28 день Зенита, 295 г. от ВП
Остров Тысячи Лестниц, Ласера
Город Тысячи Лестниц смотрел на Сеоха тысячью глаз. Мастер Дьюр остался в гостинице: ему нездоровилось с прошлого утра, когда они на плоскодонке покинули остров Летнего Дождя и поднялись на борт имперского судна, идущего в Ласеру. Паровой пакетбот, везущий почту и горстку пассажиров, уткнулся носом в причал в половине восьмого.
Сеох стоял на палубе, вжавшись в перила животом, и наблюдал, как Ласера – жемчужина Силт-Айлского доминиона – куталась в закат. Золотой час расцветил перья облаков в дюжину оттенков – от кремовых до ярко-алых. В лицо бил ветер, спутывал отросшие волосы, кусал за плечи под тонкой курткой, но Сеох был счастлив.
Они выжили. Забрались так далеко, как не удавалось раньше ни одному белому человеку – в самое сердце Венуа-туатахи, бывшего тамерийского царства.
По словам мастера Дьюра, до Великого Потопа здесь царил рай, но, как и всё благое, он был утерян. Теперь боги та-мери мертвы, а храмы пустуют: кочевники ходят на плотах от острова к острову, ищут не то обещанную «искру», не то «луч судьбы». При всём знании языка мастер часто путался в смыслах: слова та-мери слишком глубоки для чужаков, так он говорил. Они содержали несколько понятий разом и раскрывали истину в правильном окружении. В контексте.
Сеох быстро учился. Запоминал. Повторял за Дьюром не только чужие выражения, но и такие вот, учёные. Тот хвалил его. Трепал по плечу и отдавал лишний леденец. Мастер хоть и был взрослым, но сладкое любил, как ребёнок: над ним посмеивались, а он уплетал пастилу за обе щёки, покрытые недельной щетиной, или сухари из коричной сдобы, запас которых брал в экспедиции.
Он был добрым. Иногда строгим, но глядел на Сеоха не как на раба, купленного на торгах. Не как отец, но мальчик этого и не ждал. Мастер говорил, что семья – дело лишнее. Жена и дети – обуза. Менять свободу путешествий на размеренную жизнь он не собирался. Раз в год возвращался в Вере́тту, публиковал научные труды, посещал светские приёмы, на которых, «выглядел неотёсанным мужланом», передавал находки в коллекции музеев и снова уходил в море – к дальним островам. На недели или месяцы.
Картограф, археолог, моряк и любимец удачи – такие люди отличаются от прочих, даже Сеох в свои тринадцать это понимал. Они меняют мир.
«Я мост, понимаешь, – говорил ему мастер, сидя на ступеньках храма, привалившись спиной к колонне, усталый и вымотанный, но с широкой улыбкой на лице, – между ними и нами. Чтобы их не боялись, а понимали…»
Он по-своему любил тамерийцев. Больше года прожил в одном из оседлых племён – ещё до выкупа Сеоха, до того, как они встретились на площади Талифы. Сын за отца не отвечает, но его продали за долги. После того, как повесили мать и застрелили отца. Показательная казнь. В назидание всем должникам и торговцам, ведущим дела с Янтарным Синдикатом.
При одном воспоминании Сеох покрывается гусиной кожей. Вряд ли на свете найдётся пара слов, столь же ненавистная ему. Однажды он вернётся в Талифу и всё станет по-другому, а пока… Память милостива. Он уже несколько месяцев спит без кошмаров. Ни криков матери, ни окровавленного лица Сео́фа из рода Скатте́ров, владельца антикварной лавки, которого весь город знал под именем Ската…
Сеох свернул на широкую мощёную улицу и отыскал аптечную вывеску. Звякнул колокольчик над дверью. Немолодой аптекарь с лорнетом на переносице и жидкой бородкой продал ему две склянки порошка и густую мазь в пузырьке, заткнутом пробкой. Сеох поблагодарил и расстался с тремя серебряными холами. Он взял их без спроса, но решил, что мастер поймёт: ему нужна помощь. Судя по тому, как он бредил, не желая вставать с постели, это была вовсе не простуда, подхваченная на корабле.
Сеох знал: лихорадку вызывают не только укусы насекомых, но и жгучие растения, и сами воды, омывающие острова. Но мастер Дьюр годами справлялся с этим, научившись обходить угрозы тропических рек и лесов стороной. Они были осторожны и всё же где-то допустили промах…
«Путь человека полон ошибок и нелепиц, – говорил Дьюр, глядя на волны, лижущие днище лодки. Он грёб легко, без устали. Вены вздувались на загорелых запястьях. – Без ошибок не бывает открытий: каждая к чему-то ведёт. Пусть и не туда, куда хотел попасть».
Сеох возвращался бегом. На поворотах сбавлял скорость, чтобы не задеть чей-нибудь локоть, не разбить склянки. И чтобы жандармы не приняли за вора: некогда объяснять, если спросят.
Впервые за долгое время он понял, что боится. Чувствовал страх внутри, но не позволял ему прорасти. Пока рано. Мастер поправится.
Сколько на его веку было трудностей? Теперь и вовсе обидно слечь, когда он исполнил мечту – добрался до Первого Храма.
25 день Зенита, 295 г. от ВП
Остров Летнего Дождя, Первый Храм
По пыльному лицу Дьюра катились капли пота. Волосы спутались, прилипли ко лбу. В глазах – зелёных, как заросли тагавы под ногами, – плескалось лихое, отчаянное веселье.
Его уже ничто не могло остановить.
– Ты веришь, а'конга? – Он называл его по-тамерийски, как старший младшего, «учеником». – Мы добрались! Будь осторожен и смотри под ноги. Иди за мной след в след.
Сеох ступал, едва дыша. Отводил от лица лианы и перешагивал через каменное крошево ступеней. Первый Храм был некогда величественным строением посреди джунглей. Под ногами тянулись плиты, испещрённые спиралями ритуальных рисунков. На колоннах были изображены «летописи» та-мери. Дьюр рассказывал ему Хранителях: о братьях и сёстрах, которым подчинялись стихии. Они правили мудро, и народ та-мери процветал, пока не случился Раскол.
Сколько бы имперские учёные ни твердили о смене климата и земной оси, солнце исчезло неспроста. Годы Тёмного Неба, как их называли та-мери, стали испытанием для всех. Одни рождались, не видя солнца за плотными тучами, другие умирали, не успев ощутить его тепла. Всему виной был Чуждый Бог.
Тамерийцы верили, что обитаемые миры – не что иное, как Зубы в Челюсти великого прародителя, Ко'тар меа-кату – «того, кто есть всё». Его тело – великий космос, безграничность. В то время как одни зубы растут совсем близко, соприкасаясь боками, другие выпадают от старости. Его Язык – ядро мироздания, откуда вместе со словом исходит сила, а Глотка – чёрная бездна небытия. Его слюна – море-между-мирами, которое связует сущее и питает магией.
Их мир когда-то откололся, лишился силы, и теперь медленно двигался навстречу Бездне. Зуб без корня.
Только четыре бога хранили баланс: для каждого из них у та-мери было имя. Даже теперь, скитаясь по семи морям, они чтят мёртвых покровителей молитвой и ритуалами… Пятый бог был чужаком, пришедшим из-за Моря. Ему удалось совершить то, чего не могли остальные, – проникнуть извне в отколотый мир.
На этом месте Сеох, слушавший мастера Дьюра, хмурился: идея моря-между-мирами была сложна для понимания и часто ставила тупик белокожих – даже тех, кто изучал язык кочевников и полагал себя знатоком культуры.
Согласно легенде, Чуждый бог проглотил луну, и богиня Лунных Вод, прекрасная Ху-Ману, не смогла воспротивиться, попав под чары чужака. А когда тот пожелал забрать и солнце, гневный бог Чистого Огня, Ахи’Коре, заточил чужака в бездне. Никто не пришёл ему на помощь, потому что трое защитников – хранителей народа та-мери – уснули вечным сном…
Сеох слушал предание как детскую сказку, и, как у всякой уважающей себя сказки, у неё было несколько концовок. В одних племенах говорили, что Ху-Ману предала братьев и сестру, встав на сторону чужака; другие – верили в то, что хранители уничтожили друг друга, погрязнув в спорах. Малочисленный культ Чуждого Бога утверждал, что он не был безумцем и не желал власти слепо. В стремлении к идеалу он мечтал выйти за границы дозволенного. Доказать, что смертный человек может возвыситься над своей природой. Что ему доступно всё. Нет рамок – есть воля и выбор. Всегда.
Сеох провёл ладонью по каменному столбу. Чужак был изображён на нём странной химерой: наполовину человек, наполовину морская тварь с щупальцами вместо рук и клыкастой пастью. Между зубов находился тонкий серп луны. Волны укрывали пришельца до пояса. Дальше шли неясные чёрточки – вокруг столба и до самой земли. Сеох не знал, что они означают. Быть может, лунные циклы, с помощью которых та-мери вели отсчёт времени.
– Не отставай. – Мастер оглянулся. Он стоял перед крыльцом, к которому сходились каменные тропы. Круги колонн охватывали храм не в произвольном порядке: их ряды напоминали лабиринт. Должно быть, та-мери шли по определённому пути – не напрямик, как белые пришельцы.
Они тоже были чужаками здесь. Могильщиками, потревожившими сон. Сеох сглотнул и принял факел из руки мастера. Шагнул под каменные своды – всё равно что в склеп.
28 день Зенита, 295 г. от ВП
Остров Тысячи Лестниц, Ласера
Прохлада на лестнице заставила спину покрыться мурашками. Сеох миновал пролёты один за другим. Удивительно, что не только постоялые дворы, но и жилые дома здесь были похожи: несколько этажей, разные хозяева. Отчасти Ласера напомнила ему Талифу, но там приходилось делить с соседями лишь улицу, а не коридор или балкон. Может, поэтому город был таким шумным. Люди спорили, ругались, мирились, пели под звуки свирели и барабанный стук, рыдали и смеялись в открытые окна, и всё это единовременно.
Но Сеох, на удивление, не уставал от шума. Он видел другую Ласеру: брызги фонтанов и яркую зелень, фруктовые сады, цветочные гирлянды… Талифе с её строгими, аскетичными линиями никогда не приблизиться к такому великолепию.
Он чудом удержался и не завернул по пути на ярмарку. Сначала Сеох должен принести лекарство. Убедиться, что мастеру не стало хуже в отсутствие ученика. Он отпер дверь и поморщился. Тяжёлый дух стоял в комнате, нехороший. Занавески задёрнуты, на полу – россыпь осколков. Должно быть, хозяин хотел попить и выронил бутылку.
Сам Дьюр лежал у стены, под двумя одеялами. Грудь вздымалась и опадала; он хрипло дышал, ресницы подрагивали. Сеох опустил склянки с мазью и порошками на край стола – подальше, чтобы рука не дотянулась с кровати, не смахнула.
– Я сейчас, мастер, – сказал негромко, будто уговаривая, – потерпите.
И снова бегом по лестнице – вниз.
Взамен разбитой бутылки пришлось просить целую. Хозяину гостиницы он не сказал ни слова о болезни: если решит, что постояльцы заразные, выставит вон не раздумывая. Далеко он мастера на себе не утащит…
Сеох набрал воду в дворовом колодце, чистую, холодную, а когда вернулся – размешал с порошком. Высыпал на глаз, сколько велел аптекарь. Кое-как напоил Дьюра. Тот фыркал и отплёвывался, бормотал невнятно, бросая тамерийские слова. Через полчаса его стошнило. Сеох, покряхтывая, вытащил из-под него одеяло. Напоил снова, чистой водой. Растёр мазью горячую грудь. Подумал. Сходил к прачкам, сунув смятое одеяло в общую корзину. Вернулся. Сидел до позднего вечера на полу. Кажется, задремал, уронив голову на скрещенные руки. Проснулся ночью от громких стонов.
– А'конга?
– Я здесь! – Он вмиг подскочил.
– Забери её. – Сухие губы с трудом вытолкнули слова.
– Кого?
– Жем… чужину.
Взгляд Дьюра стал диким. Пальцы вцепились в ворот рубашки.
– Зачем, мастер?
Найденное Сеохом сокровище лежало в мешочке, который мастер вместе с ключами хранил в кармане, а затем повесил на грудь: так сложнее украсть.
– Забери… Избавься от неё, – язык едва ворочался во рту, – верни морю…
– Зачем?
– Делай!
Дьюр потянулся к нему, протягивая сорванный ремешок. Его красные глаза с прожилками лопнувших сосудов казались безумными, изо рта пахло гнилью. Сеох невольно отпрянул, впервые испытав не жалость, а ужас.
– Убери её прочь!
Затрещала ткань. Сеох взмахнул руками, пытаясь найти опору, и осел на пол. Быстро, по-крабьи, отполз и закашлялся.
– Простите, мастер.
– Зря, всё зря… – Мимолётная ярость сменилась замешательством, а затем отчаянием. Дьюр снова откинулся на подушку, закрыл руками лицо и застонал, почти как ребёнок. Его ладони покраснели: язвы лопались, и сукровица пополам с гноем сочилась между пальцами.
– Мастер?
– Уходи! Ты что, не видишь?! Прокляты, все прокляты… Сунешь руку в улей – не жалуйся на укусы.
Он бредил. Сеох беззвучно плакал, вжавшись в угол, пока за окном не стемнело. Когда слёзы кончились, он подобрал с пола мешочек.
Дьюр затих, забылся сном. Изредка кашлял и тяжело поворачивался с боку на бок. Налив ему воды, Сеох оставил лекарства на столике у кровати и вышел на улицы Ласеры. Он по-прежнему не собирался говорить владельцу постоялого двора о недуге мастера. Справится сам. Разыщет лекаря. Язык, как известно, до Веретты доведёт.
Шагая по сумрачной мостовой, он сжимал в кулаке жемчужину цвета земли с оттенком бронзы. Неизвестно, что было страшнее: потерять её или мастера.
25 день Зенита, 295 г. от ВП
Остров Летнего Дождя, Первый Храм
Стены храма сливались со стволами тысячелетних раку – священных деревьев, чьи корни тянулись в царство мёртвых. Сеох дотронулся до холодной зубастой коры и отдёрнул руку: по пальцам поползли жуки. Их было много здесь, всевозможных тварей, чьи хитиновые панцири шуршали под ногами: мокрицы, тараканы, сколопендры, какие-то жуткие гусеницы всевозможных оттенков, от изумрудного до оранжевого-алого. «Чем ярче обитатели джунглей, тем опаснее, – предупреждал Дьюр, рассказывая ему о змеях и древесных лягушках. – Самые красивые смертельно ядовиты».
Сеох следовал за мастером, глядя под ноги и стараясь не отставать, но иногда всё же отвлекаясь на узоры мозаики и картины, изображавшие сцены из жизни Четверых. Снаружи храм тонул в свете, а внутри был мёртвым. Даже эхо вторило шагам неохотно. С покосившихся колонн спускались кружева паутины; каменные плиты покрывала плесень.
В центре зала находилось возвышение: что-то вроде алтаря, к которому направился Дьюр. Сеоха, наоборот, привлёк портрет – удивительное произведение искусства для та-мери, которых имперцы считали варварами.
На восточной стене храма была изображена девушка: разноцветная галька лучше мазков кисти передавала изящный профиль. Её смуглое лицо было печально-красивым, чёрные волосы сливались с волнами, а в ладонях, сложенных лодочкой, богиня Ху-Ману держала серп луны.
Её глазница была пуста.
Сеох пригляделся, делая шаг в сторону. Рядом была изображена Хо-Рару, богиня подземных глубин, которую одинаково боялись и почитали. Она была символом плодородия и хозяйкой Ана’поури – пещеры, где находились врата в подземный мир.
Её руки, в отличие от сестры, были скрещены на груди. Волосы собраны в причудливый узел, напоминающий клубок змей. Сеох приблизил факел. Капли воды, стекающие с балок, рисовали дорожки на лице богини. Левый глаз влажно поблёскивал.
Сеох оглянулся. Мастер скрылся за колоннами, но он нагонит его, если поторопится.
Пальцы коснулись «зрачка» Хо-Рару. На ладонь упала жемчужина. Крупная, необычного тёмного цвета, словно и впрямь глаз богини застыл, тронутый перламутром.
Сердце забилось чаще. Сеох не понял, отчего, но крепко сжал находку в кулаке и заспешил вперёд, к свету.