«Не открывай глаза».

Уже не голос Сатофи, но её собственный бился в висках вместе с ударами крови. Нура мысленно тянулась к противоположному берегу и продолжала считать шаги. Четыре, пять, шесть… Половина пути была пройдена, когда её позвали по имени.

– Ну-ура-а, – певуче и протяжно. Не женский голос и не мужской, не молодой и не старый. К нему тут же присоединился второй.

Зажать уши она не могла: если выпустит канат – оступится. Речные воды неглубоки, но служат границей двух миров – Реин-ма и Реин-ги. Нура сама стала канатом – тонкой ниточкой, натянутой между царствами живых и мёртвых.

Семь, восемь…

– Оглянис-сь, – шептал голос, – твой ка-сеф далеко, не ищи его здес-сь.

Нога провалилась в пустоту. Нура упала на колени, неловко подвернув лодыжку.

– Где?.. – вырвалось помимо воли. – Где мне искать?

Голоса победно взвыли. Она нарушила наказ Сатофи: заговорила с духами, и те не отпустят её просто так.

– От ржавых цепей… – раздалось над самым ухом.

– …до подземного храма.

– Под водой и там, где кончается берег.

– В чёрном сердце зреет яд: есть те, кто видят, и те, кто закрывают глаза.

Голосов стало больше; они сплелись в звенящий хор. Не выдержав, Нура распахнула глаза. У духов не было лиц – только подобия, похожие на вылепленные из глины маски.

– Я хочу увидеть! – выкрикнула она прежде, чем осознала.

Сатофи говорил, что духи могут приходить в разных обличиях. Одни желают добра, другие – смерти, но лишь те из них, чья воля сильна, могут на время вырваться из цепкой хватки Маару, владычицы подземного царства, чтобы появиться в мире живых. Их грехи и благодетели давно взвешены, но остаётся кое-что ещё – эхо, отголосок прошлой памяти, не позволяющий обрести покой.

Они не лгут напрямую, но могут давать туманные пророчества. Поэтому старейшина просил тринадцатую внучку быть осторожной: не задерживаться на мосту, не откликаться на зов…

Она не сдержала обещания.

Ка-сеф – это то изначальное, чего боялись все та-мери и втайне желали. Это человек, посланный судьбой, чья душа станет твоей наполовину. Одна из самых сложных вещей, которую не разумеют белые люди. На их языке слово значит «со-бытие́» – существование вместе, неразрывно друг от друга. Ни время, ни расстояние не помеха для ка-сефа. Когда тебе больно – ему тоже больно. Когда ты делаешь вдох – он делает вдох, где бы ни находился в ту минуту и чем бы ни был занят.

Не все находят «половинчатую душу».

Обычно та-мери в день посвящения обретают ауму – «верхний дух», способный к проявлению истины. Это может быть как душа предка, дающая защиту от будущих невзгод, так и зловредный дух, ищущий сосуд, чтобы творить злые дела: такие люди становятся убийцами, нарушителями законов, они переносят множество бед и после смерти ступают на тропу Махики – самый страшный путь через земли Маару.

Очень редко твоим «спутником» становится другой живущий. Тогда у вас не четыре души на двоих, а две – как слившиеся капли воды. По-другому Нура не умела объяснить: она не мудрая, как Сатофи, и не храбрая, как его сыновья.

Она не дышала, вглядываясь в туманные лица.

– Я не закрою глаза, – произнесла тихо, но твёрдо.

Земля под ногами дрогнула. Или показалось? Стоячие воды реки пришли в движение. До кожи Нуры дотронулись мёртвые руки: пальцы, щупальца, когтистые лапы. Их прикосновения были неприятны, но не вызывали страха.

– Крепкий сосуд.

– Хрупкий сосуд.

– Луна вернётся…

Голоса спорили, перебивали друг друга.

– Вместе с Чужаком!

Поднялся вой. Крик. Интерес сменился враждебностью, волна духов откатилась. Нура ощутила кожей прохладный воздух и колебания земли.

Гул нарастал. Девять, десять, одиннадцать…

Она больше ничего от них не получит. Ничего, что сумеет понять, но разум запомнил сказанные слова, повторяя их снова и снова, пока Нура бежала вперёд.

Двенадцать!

Она перепрыгнула на противоположный берег и огляделась. Ковёр из тины колыхался; голоса умолкли, безумный шёпот сменился тихим плеском.

Она справилась! Перешла реку. Сердце пело в груди от осознания, что, если духи не соврали – а они не могут, – был на свете человек, чьё сердце стучало в такт её собственному.

На что будет похож ритуал у те-макуту теперь? Отпустит ли её ведьма? И эта дрожь… Лёгкие ноги несли Нуру через лес, она ныряла под ветки и прислушивалась, впитывая тишину. Остров под ней просыпался. Земля дышала неглубоко, редкими толчками. Нура понимала: близится страшное. Остров не зря назвали в честь праогня: когда-то здесь родился бог чистого пламени Ахи’Коре, но после того как боги ушли из мира, огненная гора заснула.

Она зачем-то продолжила считать шаги. Дошла до десяти – и заново. Тропа вилась между деревьями, туман обнимал подножия стволов.

Глубже, ещё глубже в лес… Она боялась не успеть. Боялась непоправимого.

Нура почти влетела в круг, начерченный на земле. Горели огни. Пахло водорослями и горькими кореньями. Раскалёнными углями.

Те-макуту подняла слепые глаза: её веки были сшиты нитями, а волосы заплетены в сотню кос. Она сидела на голой земле, скрестив ноги, и держала перед лицом наполненную до краёв чашу.

– Ты опоздала.

– Прости, мудрейшая. – Нура хватала ртом воздух.

– Занятная выдалась беседа с гостями из Реин-ги? – Уголок сморщенных губ скривился; жёлтые пеньки зубов оказались гнилы и сточены. – Много узнала?

– Я не…

– Сядь, – велела старуха.

Нура опустилась напротив. Пламя в крошечном костерке между ними вспыхнуло, на миг заслонив ведьму, и следом опало.

– Чего ты боишься?

Вопрос застиг Нуру врасплох. Она сглотнула вязкую слюну и достала из волос костяной гребень – дар за предсказание, о котором едва не забыла.

– Дрожи земли. Что огненная гора проснётся и я не вернусь домой.

– И что тогда случится? – Низкий голос показался бесстрастным. Однако Нура, знавшая немало сказок о Хранительнице Очага, с облегчением подумала: она всего лишь человек. Бесконечно старая женщина, по велению богов получившая дар видеть судьбы. Она наверняка устала.

– Я останусь одна. Быть может, погибну…

– Значит, тебя страшит смерть?

– Нет, – она медленно покачала головой, – одиночество.

Старуха издала странный звук: не то вздох, не то смешок одобрения. Её чёрные сморщенные руки разложили на земле три предмета: острую иглу с продетой в ушко белой нитью, бутон водяной лилии, не успевший завянуть, и маленькую шкатулку.

– Выбирай.

– Она. – Не раздумывая, Нура указала на шкатулку, вырезанную из дерева: узоры вдоль краёв напомнили трещины на коре священного раку.

– Тогда открой.

Крышка оказалась тяжёлой и холодной на ощупь.

Нура извлекла подвеску на плетёном шнурке. Алая бусина размером с ноготь указательного пальца ловила отблески огня переливчатым боком. Внутри самой жемчужины будто зарождалось пламя – разгораясь всё ярче от тепла девичьих ладоней.

Священные ту-нор – «капли жизни» – по легенде связывали судьбы.

Всё предрешено, ведь так? Был ли у Нуры выбор на самом деле?.. Она надела амулет, плотно обхвативший шею, и ощутила лёгкое жжение между ключицами.

Те-макуту отвернулась. А как же испытание?

– Я могу спросить?

– Один раз. Подумай хорошенько, ка-риф.

Нура вздрогнула. «Скованная смертью». Мысли путались: подземный храм, ржавые цепи, сосуды, чужак… Всё, о чём твердили духи, лишено смысла. Но если задать один вопрос…

– Кому принадлежит чёрное сердце?

По земле пробежала судорога.

– Чуждому богу, – произнесла ведьма, прежде чем погасли огни. Поляна погрузилась в зыбкий сумрак.

Нура накрыла жемчужину ладонью и стиснула пальцы.

Земля под ними раскололась; столпы дыма взвились в небо… А после – остров Первого Огня ушёл под воду.

☽ ✶ ☾

21 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Крепость

Она просыпается от нахлынувшей дурноты, с часто бьющимся сердцем. Садится, опуская пятки на холодный пол, и только тогда осознаёт, где находится. На берегу. В Крепости. За окнами ночь, но, судя по синеватой дымке, рассвет уже близко.

Нура с трудом сглатывает. Опускает руку на грудь, стремясь выровнять дыхание. В горле пересохло, и собственный язык кажется колючим морским ежом.

Пережить кошмар – неважно, наяву или во сне – врагу не пожелаешь. Какая-то часть неё по-прежнему тонет, погружаясь в ядовитую толщу видений. Там, на глубине, сияют звёзды…

Встав на ноги, она покачивается; находит ладонью дверную ручку. Братья спят в соседних комнатах. Она не хочет их тревожить. Почти вслепую Нура спускается на первый этаж, в кухню, и даёт глазам время, чтобы привыкнуть к очертаниям. Желудок сдавливает морским узлом. Ей стоило поесть: последним завтраком Нуры стала горсть земляных орехов в день перед испытанием. Сколько прошло с тех пор?

Стеклянная кружка звякает, едва не выскальзывая из руки. Нура сжимает пальцы. Замирает и прислушивается: нет, не разбудила. Всё тихо.

Вода оказывается кисловатой на вкус, будто в неё добавили рима́ну – сок тропического фрукта, которым целители та-мери снимают головную боль и лечат от внутренних паразитов. Главное, в ней не чувствуется привкуса соли; всё остальное Нура готова простить.

– Ты чего не спишь, Веснушка?

Карп стоит на пороге, спросонья потирая шею. Светлое пятно на фоне черноты – помятое, в наспех застёгнутой рубашке. Лямка от штанов держится на одном плече.

– Прости, что разбудила. – Шёпот Нуры едва слышен.

– Да я сам поднялся. Зов природы, сама понимаешь… Ты здесь ни при чём. Не пей эту гадость! – В два шага он оказывается рядом и отнимает кружку. – Говорил же Сом: если захочешь чего – зови.

– А что это?

– Бражка. Ну, настойка. Погоди, я сейчас. – Он отворачивается, хлопая дверцей. Нура вздрагивает, думая, что, разбуженные братья окажутся здесь, но нет, следом за Карпом никто не выходит. Он зажигает фитилёк лампы и протягивает ей стакан – тот самый, что и Горчак накануне. – На вот… чистую.

На сей раз Нура пьёт залпом – прохладную воду, которая кажется слаще всего на свете.

– Можно ещё?

– Не переусердствуй, а то забулькает, – говорит Карп, со знанием дела. – Ты голодная?

– Да, – отвечает честно.

– Так… – Он чешет в затылке. – Не сочти меня невеждой, но как вы… чем у себя в племени питаетесь?

Она улыбается.

– Что? Я не в обиду! Это искренний и незамутнённый интерес.

– Ты всегда так говоришь?

– Складно и выразительно? Речь – она ведь как поток, зачем сдерживать, когда льётся? Это один из немногих талантов, которыми матушка-жизнь наградила. – Карп пожимает плечами. – На дев, опять же, производит впечатление. Особенно стихи. У вас есть поэты?

– Кай’коро. Сказители. Мы не записываем своих песен, только запоминаем и поём друг другу.

– Кай’коро, – шевелит он губами, повторяя. – Красивый язык. Твёрдый и певучий. Научишь меня? За сладкие галеты, – Карп прикладывает палец к губам и наклоняется ближе. – У Ёршика есть нычка. Думает, о ней никто не знает.

– Но…

– Никаких «но». Знаешь, как у нас говорят? Голодного песни не кормят. А мы на тебя набросились сразу, что да как… Не подумали о главном, сами-то привыкли.

– Привыкли не есть? – Она удивлённо поднимает бровь.

– Ну как… Один раз в день сойдёт. Раньше бывало, пиры закатывали с хорошей выручки, после праздников и городских гуляний, а теперь одно слово – мрак. Живот втянул и на боковую.

Нура вглядывается в его лицо; тени от зажжённого огонька пляшут на коже.

– Вы гроба… грабители? – выговаривает с трудом. – Я просто пытаюсь понять.

Широкая улыбка Карпа тает.

– Забудь это слово. Грабят лангусты, которые подчиняются Отшельнику. Торгуют информацией удильщики. Контрабанду перевозят угри, прислужники Мурены. Если захочешь, обратись к Сому, он изложит всю систему. Мы – сами по себе. Без «крыши» и процентов. Хотя… для тебя это пустые слова, верно?

Она кивает.

– Тогда поверь: мы не злодеи. Берём что плохо лежит, но только у тех, кто… ну, знаешь, не умрёт без последней галеты. Есть горожане, не считающие холы и не знающие, что творится за пределом Внешнего круга…

Из жестяной банки он извлекает лакомство: не столько сладкое, сколько солёное, хрустящее на зубах. Что-то вроде подсушенного хлеба, нарезанного маленькими треугольниками. Нура подбирает крошки с пальцев языком.

– Младший не расстроится?

– Он рад, что нашёл тебя.

– Чьё это платье?

Карп усмехается и садится на край стола. Теперь их лица – друг напротив друга.

– У нас сегодня разговоры по душам? «И сердца стук в полночную минуту откровений…» – Он переходит на вдохновенный, но всё же дурашливый шёпот.

– Я не хочу себя чувствовать виноватой… перед Скатом и остальными, не понимая, за что.

– Ни за что. Он по жизни индюк. Но раз мы тут… – Он болезненно дёргает щекой и опускает взгляд. – Её звали Невеной. Или Умброй – по-нашему. Без неё тут стало не так…

Красноречие Карпа растворяется, подобно соли в морской воде, и слова находятся с трудом.

– Сом называл её сердцем Братства; Ёршик души не чаял, а Скат… Он был недалеко от площади, когда жандармы начали расстреливать заражённых. Толпу оттеснили, и она не вернулась к нам… домой.

– Ка та’эр саат-ши.

Он поднимает бровь.

– Ты просил научить тамерийским словам. Это выражение сочувствия. Если дословно, то «беру боль из твоего сердца».

– Ничего себе! Бездушное «прости» на имперском не сравнится. – Улыбка выходит грустной. – Мы предпочитаем об этом не говорить. Просто на будущее, чтобы ты знала.

– Хорошо, я поняла.

На дне остаётся две галеты, когда Карп возвращает банку на место.

– Мы с тобой соучастники преступления, мона Веснушка. Пора заметать следы, а после – в кровать!.. Как-то двусмысленно прозвучало. Я хотел сказать «в кровати», но ты не обращай внимания, язык мой – враг мой. Не ведает, что творит, живёт своей жизнью. Если надо туда, – он кивает в направлении дверцы, ведущей к отхожему месту, – я провожу.

Нура качает головой. Ответить не успевает: снаружи раздаётся протяжный свист, а затем голоса. Люди за стенами Крепости.

– Плохо дело, – выдыхает Карп. – К нам гиены пожаловали.

☽ ✶ ☾

Нура стоит в стороне. Её отодвинули в угол, а вокруг кипит жизнь, пока она молча наблюдает. Крепость наполнена суетой до краёв: братья вскрывают потайные места, которые они зовут схронами. Медные монеты, цепочки и всё ценное переходит в карманы. Отбирают только самое необходимое; башмаки проверяют на крепость, пояса затягивают туже. Карп и Ёршик в четыре руки набивают заплечный мешок припасами. Малой рассыпает холы, и Сом отправляет его в чулан за фонарями и склянками с маслом.

Нура видит разочарованный взгляд Ёршика, когда тот снимает крышку жестяной коробки. Она хочет извиниться за печенье, но время не лучшее. Ей и рта не дадут раскрыть.

– Не сейчас, Веснушка, – вот и весь ответ. Улыбчивый Карп, недавно делившийся с ней секретом, собран и молчалив. Ночной сон сдуло с братьев, как сухой песок, после того, как Ёршик разбудил остальных. Одного кивка оказалось достаточно: Горчак без вопросов натянул башмаки и выбежал из Крепости.

– Что это значит? Куда он? – осторожно спрашивает Нура. Она переводит взгляд с Карпа на Сома, не зная, как себя вести.

– На разведку. С холма видны болота и городская стена. – Сом протирает очки краем рубашки. – Нам надо знать, сколько их. Отряды нутряков под официальным командованием или дезертиры.

– Мне не знакомо это слово.

– Нутряки? Так мы зовём жителей Внутреннего круга, – поясняет Карп. – Клиф – он как пирог. Посередине сладкий джем, а по краям – горелая корка.

Сом фыркает:

– Только больше запутаешь.

– Нет, я, кажется, поняла… Разделение – это плохо.

– Ещё бы! Даже та-мери это понимают! – Карп спохватывается. – Извини. Без «даже». Я имел в виду, что ваше общество… ну, по другим лекалам скроено.

– И это слово тоже…

– Кончайте болтать. У вас было время, – перебивает Сом, – полуночники.

В его голосе нет осуждения или грубости, как у Ската, однако Нуре становится неуютно. Даже при внешнем спокойствии внутри Сома плещется сила, и каждое слово тянет на булыжник. Ей в голову вдруг приходит мысль, что, родись Сом в Плавучем доме, со временем стал бы старейшиной. В лидерах всегда виден стержень.

Он выкраивает мгновения на послание для Ската: черкает несколько быстрых слов на клочке бумаги.

Горчак возвращается, запыхавшись, в расстёгнутой куртке. Тёмные пряди прилипли ко лбу. Капли пота падают на воротник.

– Всего восемь. Один лейтенант. Разведчики.

– Оружие?

– Пара карабинов, у остальных – револьверы.

Горчак переводит дыхание.

– Это ещё не всё. На северо-востоке два крейсера-скаута и один дредноут, – выдыхает он. – Имперские.

– Градусы?

– Сорок-сорок пять. Некогда было рассматривать.

– Собираемся, – следует короткая команда, и все срываются с места.

Сом берёт Нуру за руку и отводит к двери.

– Ничего не бойся, мы тебя не бросим. Просто делай, как я скажу, хорошо?

Она рассеянно соглашается. Нуре кажется, что после пережитой катастрофы ей выпал шанс – передышка, чтобы провести ночь под крышей и подумать, что делать дальше. И вот, снова бежать в неизвестность. Город закрыт, но у братьев должен быть план, иначе… Она отгоняет непрошеную мысль.

«Шторм идёт за тобой, он в сердце твоём».

Чьи это слова? Сатофи? Или ведьмы те-макуту? Сказанные прежде, чем раскололась земля… Если беда, которую видели духи на реке Мангароа, идёт за ней следом, выходит, братья тоже в опасности.

– А Скат? – напоминает Ёршик.

– Встретит нас там. Если он пошёл к Маяку, не разминёмся.

– Слишком опасно, – вставляет Карп, – проклятый лаз выходит на берег. Думаешь, куда полетят первые снаряды, если ребята с имперским гербом пришли не шутки шутить?

– Ты просто боишься застрять!

– Помолчи, Малой.

– У нас нет выбора. Либо так, либо гиены.

Карп и Сом скрещивают взгляды. На несколько мгновений в кухне повисает тишина. Искрит и гаснет лампа.

– Не копаемся зря. Мешки разбирайте по силам, идём налегке. Никса, – Сом поворачивается к ней, – у тебя всё в норме?

– Да.

Чужое прозвище мнится ей шершавым, как браслет на запястье, но она не спорит. Если в Братстве не приняты имена, данные при рождении, – Нура привыкнет.

– Вы с Ёршем глядите друг за другом и не отставайте. А ты, – он вкладывает в руку Карпа фонарь, – веди.

Он покидает Крепость последним. Оставляет записку в тайнике и запирает дверь. Вешает шнурок с ключами на шею. Поднимает взгляд и делает странный жест, который Нура не может разобрать в сумерках.

Она оглядывается через плечо, мысленно прощаясь с чужим домом, но Сом не оборачивается ни разу. Теперь он смотрит только под ноги.