21 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Лазурный квартал

Она открывает глаза.

Потолок высоко. Рядом нет стены с улыбками трещин – только пустота по обе стороны. Умбра вспоминает о пожаре, в голове гулко и непривычно ясно. Она больше не в подвале заброшенного дома, где они с Луасом ютились столько дней… Она давно сбилась со счёта и не знает, сколько времени прошло. Как долго она спала в этот раз?

Умбра шевелит пальцами и, вытягивая руку, нащупывает край чего-то твёрдого: под ней не матрас, а холодный металл. Не кровать, а… стол? В Крепости она видела операционные столы – не привыкать. Благодаря хвори она разучилась пугаться. Что может быть страшнее смерти, стоящей за плечом и дышащей в затылок?

Она поворачивает голову набок и заходится кашлем. Задыхается, запоздало понимая: у неё было что-то во рту, прямо за щекой, похожее на круглый леденец, которым однажды поперхнулся Ёршик на ярмарке. Его тогда хлопали по спине в шесть рук, чтобы застрявшая конфета вылетела из горла, а он только хватал ртом воздух, делая хуже… Как она сейчас.

Рывком перевернувшись на живот, Умбра судорожно вдыхает через нос и исторгает из себя крупную бусину. Вытирая рот ладонью, продолжает кашлять. Горло дерёт, но не так, как раньше. Не по живому, не остро, будто язвы начали заживать, покрывшись корками.

Она переводит дыхание. Садится, опираясь на локоть. Сглатывает. Берёт осторожно бусину и вытирает слюну о рубашку. Запоздало Умбра замечает, что одета не в платье. На ней тёплые носки и мужские брюки, подвёрнутые у щиколоток. Тугой ремень на поясе. Рубашка не белая – скорее, кремового цвета, с мягким воротником и золочёными пуговицами. Должно быть, такие носят имперцы.

Она проводит рукой по медно-рыжим волосам, спутанным, остриженным коротко: их кончики едва достигают середины шеи. Вспоминает ножницы и мимолётный страх в глазах Луаса. Где он? Что случилось после пожара?..

Умбра опускает взгляд на ладони: чёткие линии, бледная кожа. Фиолетовый рисунок вен напоминает карту речного региона со своими устьями и ветвистыми притоками. Ни жгучей красноты, ни шрамов от волдырей. Грудь распирает: ей хочется не то плакать, не то кричать громко и звать Луаса. «Глядите, доктор! У вас получилось!»

Бусина поблёскивает в тусклом свете, мерцает перламутром. Жемчужина, но необычная – тёмного, землистого цвета. Умбра таких раньше не видела: откуда она взялась?

Пальцы тянутся к мочке уха, но медной серёжки нет. Боль утраты свивается змеиным клубком в животе. Что с ней стало? Потерялась в огне? Расстегнулась по дороге, пока доктор нёс её… куда?

Умбра чувствует, как последняя нить, связывающая её со Скатом, оборвалась. Медное колечко, пережившее с ней горе, радость и смерть, было не просто вещью – символом родства и единения душ. Ка-сеф.

Она спускает ноги со стола, ждёт несколько секунд: не закружится ли голова. Обводит взглядом комнату, в которой проснулась.

Помещение кажется просторным, нежилым. Больше всего напоминает лабораторию: здесь нет окон, зато горят бледно-голубые лампы. Вдоль белых стен от пола до потолка тянутся стеллажи. В центре находится хирургический стол, окружённый штативами и трубками, на котором сидит она. Рядом – тумба на колёсиках: на чистой тряпице разложены металлические инструменты. Умбра угадывает только скальпель, названия других не знает. Дальний угол комнаты занимает печь.

Атанор, вспоминает она. Тигель вечной жизни. На помощь приходит ещё одна ярмарочная пьеса, которую они с братьями разыгрывали по ролям ради забавы, – про алхимиков, мечтающих превратить свинец в золото и убежать от смерти. «Нельзя перехитрить смерть, но можно её преодолеть». Отнестись к ней, как к доброму другу. В конце концов, если следовать идее преобразования, даже после смерти человека его путь продолжается: душа уходит, чтобы родиться вновь, а тело меняется и служит земле…

Умбра прячет жемчужину в кулаке. Интересно, насколько изменилась она сама, словно побывавшая там, за чертой?..

Она осторожно спускается на пол и делает первые нетвёрдые шаги: Умбра заново привыкает к собственному телу. Держась на приличном расстоянии от приборов, она замирает напротив небольшого овального зеркала. Ловит бледное отражение.

Моль. Ночная бабочка. Даже веснушки и те будто выцвели, а глаза – наоборот – стали темнее, глубже. Короткие волосы напоминают детский пушок. И всё-таки это она, живая. Без шрамов и жутких язв, как если бы не случилось той боли, зуда, бинтов, порошка, растворённого в тёплом молоке, и кисло-терпкого привкуса граната…

Альтред хотел вернуться к своему дому в Лазурном квартале. Говорил, там осталось важное. То, что могло помочь.

Умбра подходит к широкому рабочему столу, заваленному бумагой. Тетрадь в кожаном переплёте наполовину исписана мелким почерком. Она не силится понять – сразу откладывает. Рядом громоздятся реторты и плотно закупоренные склянки в ледяном растворе: внутри – тёмно-вишнёвая жидкость. На крышке одной из них виднеется бирка с короткой надписью: «Твоя».

Умбра вздрагивает. Почему он не здесь? Почему оставил её? Она должна спросить о стольких вещах! Умбра помнит его лицо, освещённое всполохами пламени, так близко, без маски и чудовищных очков… Луас сдержал обещание.

«Ты отсюда выйдешь».

Пересекая лабораторию, она кладёт ладонь на ручку двери. Та поворачивается нехотя, наполовину, упираясь в преграду.

«Ну же!»

Умбра тянет за странный язычок, щёлкает механизм, и створка поддаётся.

Лестница встречает темнотой. Неизвестность – худший спутник, но Умбра намерена получить ответы, в чьём бы доме она ни находилась.

Держась рукой за стену, она поднимается наверх.

– Альтред?.. – зовёт негромко.

Ответа нет. Просторный холл встречает гостью тишиной. Здесь пляшут пылинки, и узкие полоски света лежат под окнами; шторы наглухо задёрнуты, но, судя по всему, снаружи вечер или раннее утро.

Она шагает вдоль коридора, разглядывая светильники на стенах, цветочные обои и картины в позолоченных рамах. Хозяева были людьми состоятельными. Луас упоминал, что особняк предоставил ему судья Гэлин, и если так – всё сходится.

Распахивая первую же дверь, Умбра входит в кабинет – просторный, отделанный дубовыми панелями и бархатом изумрудного цвета. Такого глубокого, благородного оттенка она прежде не видела. Стеллажи вдоль стен заставлены не только книгами, но и статуэтками, костяными фигурками и деревянными моделями, что выдаёт в хозяине коллекционера. По обе стороны от письменного стола стоят глобус и астрариум, блестящий шестернями и дисками внушительного механизма.

Умбра подходит ближе. Мягкий ковёр скрадывает звуки шагов. Не вычурная, но сдержанная строгость в интерьере восхищает против воли. В её недавнем сне Крепость была столь же красивой…

Сердце колет иглой при мысли о братьях. Как они там? Наверняка считают её мёртвой и не ждут домой. Умбра думала, так бывает лишь в сказках. Для Ёршика она постоянно сочиняла истории: про рыцарей, дам и чудовищ… Кто она теперь? Прекрасная дама, одетая в мужской костюм? Или всё-таки химера, восставшая из могилы? Вернее, с хирургического стола. До могилы, к счастью, не дошло.

Так много мыслей в голове – как слов во рту у Карпа. Умбра любила над ним беззлобно подшучивать, когда они оставались вдвоём. Он был славный, хоть и не знал берегов. У него со Скатом были самые непростые отношения: они держались за всех остальных, кроме друг друга. Вроде и соперничать не за что, а всё-таки…

Ящик стола выдвигается на удивление легко. Мелкие вещи вроде чернильниц или тиглей для сургуча её не интересует. Конечно, Умбра лукавила, когда говорила о своей неграмотности: она не могла похвастаться беглостью чтения, но без труда понимала суть. Вот и сейчас она извлекает документы из-под тяжёлой стеклянной штуки, чтобы, пролистав, поспешно вернуть на место.

Первыми в стопке лежат накладные; затем – договоры. В том числе и с судьёй Гэлином о предоставлении временного политического убежища. Капитан Крейнин, субмарина, грузы… Папка в переплёте из кожи, наверняка змеиной, кончается, и Умбра переходит к шкатулке, чей деревянный бок кроется за бумагами. Крошечная замочная скважина намекает, что у взломщицы нет шансов, однако вещица издаёт приятный звук: внутри что-то легонько позвякивает, перекатываясь от одной стенки к другой. Может, очередное украшение или артефакт – как её жемчужина, которую Умбра ненадолго выпускает из ладони.

Она возвращает ящик на место и опускается в хозяйское кресло, оказавшееся жестче, чем Умбра представляла. Твёрдая спинка давит на затылок, словно спрашивая «ну-ка, пигалица, сколько протянешь?». Она встаёт. Не потому что сдалась, а потому что названия книг привлекают внимание. Пальцы бегут по корешкам, выбирают один из переплётов.

«Распад колониальной системы».

Пятьсот пожелтевших страниц мелким почерком. Другие заголовки непременно содержат слова «революция», «право», «империализм». Умбра не удивилась бы, найдя на полке том за авторством своего спасителя. То, что Луас получил образование в сфере медицины, его не ограничивает. Мужчина в империи имеет столько же возможностей, сколько рыб плавает в море, а мужчина с титулом и при деньгах – подавно. Она, сидя здесь, на окраинном острове, даже представить не может, как выглядит столичная жизнь в суете и роскоши.

Впрочем, важно ли это?

Умбра ставит книгу на полку. Большие песочные часы покачиваются на подставке. Раннее утро разгорается за окном. Она отдёргивает шторы: за стеклом ничего примечательного, только серый бок соседнего дома, кусок покатой крыши, и шпиль Рассветного храма. Сизое небо удерживает в себе багряные краски, как губка, впитывающая намертво. Над крышами домов змеится дым: глотает деревянные балки, слизывает черепицу, выплёвывая снопы искр. По улицам плывут страх и отчаяние, как в тот день, когда Умбра не успела вернуться домой, только хуже. Намного хуже. За то время, что она спала, город пожирал себя заживо.

Она берёт жемчужину, слушает дом. Особняк не похож на глухую заброшку, но говорить с ней не желает. Как замкнувшийся в себе узник, не отвечающий на вопросы дознавателей: ни ласковое слово, ни прикосновения не помогут. Умбра идёт наугад. Дверь напротив заперта, но следующая…

Она ахает, забегая внутрь.

– Альтред!.. Мон Луас!

Он дышит. Горячий, как раскалённая печь; кожа покрыта язвами. Сидит неловко в кресле, свесив голову на грудь. Без сознания.

– Мон Луас, очнитесь, пожалуйста… Пожалуйста, – повторяет она, пытаясь его растормошить. Пусть только откроет глаза, поймёт, что она здесь, скажет, что делать дальше… Нет. Бесполезно.

– Вы так нужны мне сейчас, – шепчет одними губами.

Она забывает о тех минутах, когда думала о нём плохо, относилась с недоверием, била вопросами в самое больное, подозревая во лжи. Он проходит через боль, которая для неё осталась в прошлом, – из-за Умбры.

Воспоминаний из горячечного бреда хватает, чтобы осознать: виновата она. По её глупости в ту ночь разгорелось пламя.

Альтред спас её. Она же в благодарность утянула доктора за собой.

Но ведь если она выздоровела, должно быть лекарство. Почему он не принял его? Что-то не сходится.

Наклоняясь, она замечает на полу исписанный листок. Ручка закатилась под кресло. Пальцы, подрагивая, расправляют бумагу.

«Ты стала чудом, на которое я рассчитывал, Умбра. Не совсем так, как мне бы того хотелось… Я верю в науку, ты же – чудо непостижимое. Невозможное, как все истинные чудеса. Жаль, я не успел сказать это лично. Спустись обратно и найди мои записи в журнале, там всё необходимое. Используй кровь и реагенты. Закончи то, что я начал, и тогда, может быть…»

Последнее слово обрывается. Очевидно, Альтред выронил ручку.

Умбра накрывает его ладонь, липкую от гноя. Касается пальцев, с болью видя, как отслаиваются ногти. Она смотрит на Луаса во все глаза. В искренности его слов трудно сомневаться.

«Доверие, – говорил он, – без него всё не имеет смысла».

В груди поднимается волна, которой Умбра не может подобрать названия. Сожаление, горечь, сочувствие и страх, что она не справится, подведёт его снова, на сей раз окончательно, не сладив… с чем? У неё в голове не укладывается, что Альтред просит пациентку закончить лекарство. Он и впрямь считает её умной.

Горло сдавливает, и Умбра поднимается с пола. Она могла бы сидеть здесь долго, обнимая колени доктора – или вовсе расплакаться, как всякая юная барышня, пережившая смертельную болезнь, – но она предпочитает другое.

«Воля делает выбор правильным».

Воли в ней теперь на двоих. Умбра распрямляется, вдыхая полной грудью. Ветер распахивает окно в комнате – теперь она понимает, что это спальня Луаса, – и створка глухо бьёт крылом. Даже этот звук не способен разбудить хозяина.

Умбре нужно спешить – вниз, в лабораторию, но какой-то неясный порыв заставляет приблизиться и, перегнувшись через подоконник, взглянуть на город с другой стороны дома. Уличный шум обрушивается на неё всей мощью. Среди изображённых на створках кругов, среди мечущихся в ужасе птиц, между внешниками и нутряками, в разрыве двух мгновений мелькает в проулке чёрный капюшон.

Её крик – отчего-то безмолвный – застревает в горле.

Хлопает оконная рама.

Раз-два, раз… два-три…

Она пытается повторить их особый шифр, подать знак.

Осколки летят брызгами. Умбра не рассчитывает силы. Она уже бежит по коридору, лихорадочно ищет входную дверь, плутает в незнакомом доме, сворачивая не туда… Проклятье!

Судьба не даёт второго шанса, ей, должно быть, померещилось. И вместе с тем Умбра знает: она не ошиблась.

Сердце чует вернее, чем разум.

Если там был Скат, она должна бежать к нему, перепрыгивая через две ступеньки, не боясь оступиться и вообще ничего не боясь, – лишь бы не потерять его снова. Не отпустить.

Она с разбегу толкает дверь, оказываясь во внутреннем дворе. Ищет задвижку на калитке, сворачивает в проулок. Слева – тупик, справа – шум толпы, текущей по направлению к площади.

Умбра замирает, как парализованная. Броситься вперёд? Безнадёжно. Если он услышал её стук, если понял, то дождался бы.

После вспышки огня приходит бессилие. Только сердце не поспевает, не желает замедлять ход. Именно сейчас подступают слёзы.

Разве могут чудеса соседствовать со смертью? Или только так и могут?..

Спустя минуту Умбра возвращается в особняк. Запирает за собой дверь: плохая защита от мародёров, но лучше, чем ничего. Она не знает, что случилось после пожара и до её пробуждения, но знает, что чудо совершил сам Луас, вернув её в мир живых.

Она должна попытаться. Если бросит его сейчас, чтобы вернуться в Крепость – даже если мосты опущены, даже если ей удастся миновать заставы, – не сможет себе простить. Это не тот выбор. Не её.

Жемчужина в кулаке вспыхивает сплетением бронзовых искр, когда Умбра спускается в лабораторию, а спустя несколько минут земля под ногами приходит в движение.

Город вздрагивает, как Башня в полузабытом сне.