2 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

В ушах звенит. Кто-то отталкивает Умбру с дороги; она падает на камни, сбивая выброшенные вперёд ладони. Кожа на руках горит огнём. Вокруг – плотный кокон, сквозь который едва пробиваются звуки.

– Вставай!

Её настойчиво тянут за подол платья, затем за рукав. Сжимают ладонь. Боль вспыхивает с новой силой. Умбра отбрасывает волосы с лица, чумазого, перепачканного землёй и частицами пепла.

– Нельзя на мост, нельзя! Застрелят, – продолжает твердить голос. Детский, смутно знакомый. Земля качается под ногами, когда Умбра пытается встать. Голова кружится. Люди бегут. Слева драка. Справа – скрежет. Чуть поодаль лежит тело. Мертвец. Один из рабочих с дыркой во лбу. Другой – в луже крови, с пятном на груди.

Тошнота подбирается к горлу. Умбра отворачивается.

– Круги разделили, теперь никто не выйдет. – Чужие пальцы впиваются в запястье. – Пойдём! Скорее!

Она бездумно переставляет ноги вслед за провожатым, лишь бы уйти от опасности, спрятаться за стеной ближайшего дома. Звериный инстинкт обостряет чувства, и туман в голове рассеивается через десяток шагов. Звон не исчезает, но становится тише.

– Вязга? Это ты?

– Я! Петелька ждёт, отведу тебя к ней.

Он изменился за два года. Вытянулся тот лопоухий мальчуган, что бросил в Сома камень за нанесённую обиду. За то, что его с сестрой и других пиявок не пустили в Крепость. Умбра помнит взгляд, полный недетской злобы, и снежинки на обветренных губах. Помнит, как искала ночлежку пиявок на следующий день… А теперь брат с сестрой среди нутряков. Бывает же.

☽ ✶ ☾

40 день Полуночи, 298 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей

Она не спросила Сома. Не позвала никого из братьев с собой. За столом, на кухонном совете, не стала поднимать руку. Её голос ничего бы не изменил: решение приняли единогласно.

Умбра знала: так надо.

Они должны защитить Крепость, уберечь от пришлых. От чужаков. Никому нет веры. Каждый из братьев познал это правило на собственной шкуре. То, что им удалось отбить такое убежище, было само по себе чудом. Умбра уважала чудеса и всё-таки шла в город.

По старой дороге через болота, по подмёрзшей сизой грязи, держа под мышкой свёрток: два шерстяных одеяла из больничных запасов и остатки еды. То, чем она могла поделиться, не вызвав недовольства братьев. То, чего было в избытке. Жестяная банка с консервами и вяленая рыба – зимние запасы.

Умбра шла наугад, и всё же…

Ей повезло.

Петля и Вязга, чьё имя означало «крючок» на воровском жаргоне, прятались под мостом. Как она сама когда-то. Вроде бы недавно, но в то же время – жизнь назад. Тогда ещё не Умбра, Невена, Одноухая лилия, получившая прозвище за тот случай с серьгой.

Невена была «девочкой», запертой, несвободной. Умбра же вместе с именем обрела путь. Любое имя – ключ, так говорила Каллима. Отмычка к сути.

Умбра увидела суть Вязги, когда недоверчиво-хмурое лицо озарилось улыбкой. Короткие ногти сковырнули колечко на крышке консервной банки. Голодный волчонок. Погладишь – лизнёт в ответ.

Суть Петли не поддавалась так просто. За сдержанным «спасибо» пряталась враждебность. Лёд, который не желал таять.

Уходя в тот день, Умбра оглянулась. Вязга помахал рукой.

Прощание – от слова «прощать».

☽ ✶ ☾

2 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

Вместо снега – пепел. Он садится на кожу и тут же слетает, как цветочный пух. Загадай желание и дунь.

– Вязга, стой!

– Ты чего?

– Мне налево надо, к Восьмому! К своим!.. – Умбра пытается перекричать звон, упирается каблуками башмаков в щербатые камни.

– Туда тоже нельзя!

– Вдруг успею? Мне надо, пусти!

– Не успеешь! Подняли все мосты, закрыли!

– Все двенадцать?

Она не верит. Не понимает, как жандармам хватило времени. Шестой набат был?.. Значит, новый приказ. От кого, интересно, если судьи больше нет, как и доброго доктора по имени Враг.

Они бегут вдоль набережной. Вода в канале мёртвая, свинцово-серая, она глотает небо, не отражая в своей глубине.

Кто-то из горожан спешит навстречу, проходя мимо с потерянным взглядом; от других слышна ругань или причитания. За спиной раздаётся звон битого стекла. И песня. Ещё один детский стишок, эхо которого пробирает до костей.

«Век долог – жизнь коро́тка, брат не платит за брата.

Будет ждать у берега лодка. Что выросло – пожато».

Умбре кажется, что слова доносятся из нутра города: не от детей, а от стен.

День Жнивья гаснет в сумерках. Лето умирает на Восьмом мосту, как прежде – на Девятом.

Лязг ворот отрезает надежду.

☽ ✶ ☾

81 день Заката, 297 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

Он ждал её в назначенном месте. Вернее, не её – посланника. Человека с информацией, за которую «С.» был готов заплатить.

– Стой.

Невена послушно замерла.

– Назови ключ.

Почти как в сказке, только там слово – волшебное: стоит пожелать, и всё исполнится. Иногда ей грустно оттого, что жизнь не сказка. Жизнь не разбирает, кто герой, а кто злодей. Не играет в поддавки и не даёт второй попытки. Её не в чем винить. Любая ошибка принадлежит только тебе. Упал и расшибся – смотри под ноги. Если встанешь.

– Твой ключ – се аху.

Она хотела спросить, что это значит и что связывало незнакомца с языком та-мери, но всё-таки сдержалась. Боясь допустить ошибку, выбирала, куда наступить при следующем шаге.

– Почему Щуп прислал девчонку?

Невена поняла, что ошибочно приняла собеседника за взрослого мужчину. Высокая фигура в кожаной куртке с капюшоном принадлежала мальчишке – на пару лет старше неё. Это мало что меняло: он по-прежнему был сильнее и быстрее, но удивительным образом она испытала облегчение.

– Я не от Щупа, но у меня есть это, – Невена подняла сложенный в несколько раз лист бумаги на вытянутой руке, – и я хочу предложить вам работу. Вы же этим занимаетесь? Крадёте у тех, кто не пострадает? В смысле… не умрёт от голода. Вы не пиявки и не состоите в уличных бандах. Верёвочное Братство, так ведь?

Он вскинул подбородок. Ноги были широко расставлены, руки скрещены на груди.

– Говори. Я буду слушать, а потом решу. Но сначала – расскажешь, как нашла тайник.

Невена набрала в грудь воздуха и сделала шаг.

☽ ✶ ☾

2 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

Они петляют узкими проулками. Шум стихает за спиной, слух постепенно возвращается. Умбра слышит стук сердца – ритм шагов по гулкой мостовой.

– Далеко ещё?

– Почти пришли.

Нужды больше нет, и рука Вязги выпускает её ладонь. Умбре некуда больше пойти. Она и помыслить не может, что останется во Внутреннем круге на ночь. Сомнений нет: в отношении бездомных у гиен особый приказ. Тюрьма и городская больница скоро будут переполнены. Проще избавиться от возможных переносчиков хвори, чем кормить или тратить лекарства.

Умбре нужна передышка. Несколько минут отдыха – дать сердцу уняться – и, возможно, разговор с Петлёй, чтобы решить, что делать дальше. Братья знают тайные ходы, но все они ведут во Внешний круг – по воде ли, под землёй… Из Внутреннего должны быть свои пути. На поверхности лежит только часть Клифа, города, хорошо знакомого добродетельным гражданам: они никогда не видели изнанку, ревностно хранящую секреты…

В одной из подворотен Вязга ныряет под железную сетку, придерживая колючий край. Умбра следует его примеру.

Они оказываются в глухом заднем дворике. Три стены без окон слепо смотрят друг на друга. Крыльцо завалено корзинами и ящиками, похожими на те, что высятся горой во дворе Крепости.

Умбра сглатывает. Пересохшее горло саднит после долгого бега.

На всякий случай она запоминает особый стук в дверь. Засов щёлкает с другой стороны. Вместе с Вязгой они входят в заброшку; за порогом перешёптываются половицы.

То, что дом ничейный, становится ясно сразу. Пиявки, его новые хозяева, жмутся друг к другу, сидя на матрасах и тряпье, постеленном на пол. Десяток человек Умбра насчитывает в комнате – туда ведёт короткий коридор. Истинные знают, сколько ещё прячутся в кухне. Из-за ширмы доносится надрывный кашель. Вязга скрывается там, оставляя гостью на попечение старшей сестры.

Умбра не сразу узнаёт Петлю – не просто худую, как щепка, а болезненно-тонкую, со смятым, как бумага, лицом и запавшими глазами. Она выглядит лет на двадцать старше Вязги, хотя на самом деле их разделяет семь. Волосы на голове совсем редкие; видны островки белой кожи. У рта краснеют гнойные нарывы.

– Это ты. – Петля с трудом шевелит губами. – Снова принесла одеяла? Или пожрать? Так вроде нет, руки-то пустые… Чего хочешь?

Умбра не понимает, серьёзный это вопрос или горькая насмешка. Она отступает, делая шаг назад. Пристальнее вглядывается в пиявок, пытаясь увидеть на бледных лицах признаки болезни.

– Вы давно тут, среди нутряков?

– Тебе зачем знать-то? Радуйся, что не среди вас.

– А хозяева?

– Уехали, бросили, сгинули, – Петля пожимает плечами, – какая теперь разница? Это наше место. Иди в своё.

– Не могу. Мосты подняли, во Внешний круг не сбежать.

– Плохо дело, подруга. Застряла, значит, с нами-то. – Смешок переходит в приступ сухого, надрывного кашля. – Боишься меня?

Петля подаётся навстречу. Умбра отступает в коридор.

– Когда ты заразилась?

– А ты любопытная, как погляжу. Всё возьми да выложи… Вязга!

– Чего? – откликается тот нехотя. В кухне гремит посуда, тонко звякает ложка, падая на пол.

– Когда я в Латунке-то была?

– Третьего дня!

– Значит, так.

Умбра не верит ушам. Выходит, не помог карантин: зараза гуляет по городу. Расползается, как змеиный клубок. Опоздали. Людей сжигали зря, теперь весь город превратится в Латунку…

– Ты была у лекаря?

Петля хохочет. Затем так же надрывно кашляет.

– А ты? – Она склоняет голову на бок. Проводит по щеке ногтями, срывая гнойные корки, отчего становится похожа на странное насекомое во время линьки. – У многих докторов за свою жизнь была? У внешников всё просто: не лечит брага или настойка из огницы – вылечит топор. А тут… На таких, как мы, не тратят пилюли. Что толку-то? Бросают на корм гиенам. У них будет мно-ого забот в ближайшие дни, – протягивает она певуче и хрипло.

Умбра не уточняет, у кого именно: врачей или жандармов. Очевидно, что у тех и у других. Миножьей хвори без разницы: чешет всех под одну гребёнку, без разбора.

– А Вязга?

– Чего Вязга-то?

– Он же от тебя… И остальные.

– Он крепкий, – отрезает Петля. Скребёт голову. Её движения становятся рваными, суетливыми. Умбра вспоминает Каллиму, и желудок – на счастье, пустой – сводит в болезненном спазме. – Хоть и младший, а крепче меня. Оставайся, если хочешь. Верну долг одеялом. И сухарь лишний найдём.

Умбра качает головой.

– Мне в Крепость надо. Твои знают тропы? В обход мостов.

– Не-а, Змеевы сыны знают. Но тебе к ним нельзя. Домой тоже.

– Почему?

– Ещё не поняла, рыбёшка? Она в тебе. – Петля улыбается сквозь боль; сукровица выступает из лопнувшего волдыря и течёт по подбородку. – Она уже в тебе.

☽ ✶ ☾

82 день Заката, 297 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

– Есть в тебе что-то, – произнёс он задумчиво. Пока ещё чужак, без пяти минут Скат.

Невена хмыкнула.

– И что же?

Они шагали по улицам Стального квартала: не рядом, как добрые знакомые, а на расстоянии чуть большем, чем длина протянутой руки. Так спокойнее. Сохранялась иллюзия, что она… что? Вырвется, убежит? Даст отпор при случае? Вряд ли. Но иллюзии – вещь коварная, в отличие от уверенности. На них долго не проживёшь – как на одной воде без пищи.

Внешний круг спал. В редких домах горели огоньки; заводские трубы выдыхали дым с лепестками сажи.

– Пытаюсь понять. Честность или… кор саат. Говоришь как есть. Не пытаешься показать себя с лучшей стороны. Многие врут или приукрашивают: на словах разливаются морем, а на деле – сухой плевок.

– Сурово ты.

– Как есть.

– Что значит это слово?

– Кор саат? Чистое сердце. Правдивое. Легко с таким жить. Говорят, ложь надо запоминать, в себе носить, а правда – уже часть тебя.

– Та-мери говорят?

– Да.

Она вглядывалась в лицо, скрытое под тенью капюшона. Резкий профиль, хищный нос с трепещущими крыльями. Он словно принюхивался к чему-то, пытаясь вытянуть из дымного клубка нити других ароматов.

– Ты из них? Полукровка? – высказала догадку вслух.

Но нет, он покачал головой:

– Родился в Талифе, много путешествовал. Мастер обучил языку. Он знал много обычаев… и не только. Мы обошли с ним полсотни островов – Окраинных в том числе. От нуля до тридцатого меридиана.

– Он погиб?

– От болезни. Или проклятия, как сам считал.

– Извини, не стоило…

– Брось. Меня, как видишь, оно не коснулось.

– Повезло.

– Я не верю в проклятия.

Они нырнули в узкий лаз под внешней стеной. Окраины Клифа были темны и невеселы. Над головой раздалось гуканье: болотным совам тоже не спалось.

– Иногда они верят в нас, – сказала тихо Невена. Совсем скоро она увидится с Крепостью.

☽ ✶ ☾

2 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

Умбра снова бежит. Петляет в темноте, как слепая кошка. Она плохо знает кварталы к западу от Восьмого моста и уповает только на удачу.

Зря обмолвилась про лекарство. Пожалела Вязгу и других детей, предложила помощь. Каллима в спешке не сказала, какая доза нужна. Ложка? Половина? Или достаточно нескольких капель? Из чего сделана настойка цвета дёгтя, что выжигает заразу? Теперь никто не узнает.

Склянка разбита: осколки рассыпаны по доскам. Пиявки – те, кто в добром уме – лакают с пола. Обезумевшие мычат и бьются лбом о стену. Столько боли, столько тупого, бессловесного страдания в этих звуках, что сердце рвётся на части.

Умбра знает, что Петля права. Вязга касался её и не раз: держал за руку, уводя с моста… и после, когда сама Петля выбила из пальцев флакон, пытаясь отнять. А что в итоге? Спасения никому не досталось.

Может, Каллима ошиблась. Она всё же гадалка, а не целительница. Что, если подарок бессилен против хвори? Есть ли в природе чудо, панацея?.. Кажется, так врачи называют волшебство. Слово имперское, сложное. Не для языка – для понимания. Непросто веру уложить в пилюлю размером с ноготь или в шприц с острой иглой. Умбра родилась в Медном квартале: её пластырем был подорожник, а бинтами – кухонная марля. Кое в чём Петля оказалась права: ей не приходилось обращаться к практикующим врачам. Порезы и ссадины заживали сами, им требовалось только время; вшей она травила, а простуда не стоила забот. От таких, как она, всё отскакивало. Братья подтвердят, они из того же теста слеплены.

Потому Умбра и не верит сейчас. Понимает умом, что должна заразиться, а сердцем знает: только не я, не со мной, не сегодня.

В Крепости они часто кричали «чур, не я!», когда дело доходило до вещей вроде мытья посуды. В чужих спальнях не хозяйничали: каждый убирался у себя, но в коридорах необходимо было наводить порядок. Ставить блюдечко с молоком на подоконник – для Улыбаки. Бросать за порог угощение для Костегрыза. Следить, чтобы дверь, ведущая в западное крыло, оставалась запертой и не пускала Офицера, которого все боялись…

Они жили бок о бок с призраками потому чувствовали себя такими живыми, наполняя междустенье Крепости смехом и руганью, играми, спорами, древними байками и жуткими песнями. Запахами, шагами, собой.

Умбра переходит на шаг.

Затем вовсе останавливается, кладёт ладони на ближайшую стену и прислоняется горячим лбом к холодному камню. Слышит, как кровь пульсирует в висках. Хочется заплакать, но слёзы не приходят. Глазам сухо и горячо, будто вся влага внутри кончилась.

Когда она пила в последний раз?.. Умбра согласилась бы на колодезную муть – да что угодно! Даже песню бы спела плеснявке в знак благодарности. Но она здесь, а братья, с которыми связана, – там.

Умбре больно, как если бы корни вырвали из земли. На что годится такое дерево? Только на растопку – в печь бросить, когда одолеет осенний холод.

«Зима скоро», – сказала Эула перед тем, как они расстались. Снег-пепел она уже видела сегодня. Он не таял, просто садился на камни. Жалил кожу подобно мошкаре.

Если она не может вернуться к своим, значит, вернётся в салон Каллимы.

Всё просто.

Умбре нечего терять. Если столкнётся с мёртвой хозяйкой – пускай. В тёмной комнате за занавеской могут прятаться другие фиалы с настойками. Это единственный способ. Она не может прийти к Эуле сейчас, чтобы разузнать о Змеевых сынах, с которыми водит дружбу Скат. Если младшая осинка заразится, Умбра себе не простит.

Глубоко вдохнув, она отталкивается от кирпичной стены.

Когда принимаешь решение, становится легче. С выбором приходят и силы, чтобы совершить задуманное.

Всегда так было.

Всегда будет.

Пока есть она, Одноухая девочка. Невена. Умбра.

«Уходи, – сказал Вязга с кухонного порога, глядя, как осколки разлетаются по полу. – Я-то хотел как лучше… Уходи».

В этом его суть, которая не изменилась. Всегда была чище, чем у сестры. Кор саат. Она вложила в его ладонь последнее, что осталось от Каллимы: ноготь-оберег на тонком шнурке. «Слово на нём крепкое, земля не призовёт…»

Насчёт своего сердца – и зова земли – Умбра уже не уверена. Видимо, пришло время испытания.

☽ ✶ ☾

Она чувствует себя тенью. Плоской, невыразительной, бесформенной. Умбра сливается со стенами домов и пятнами черноты на тротуарах. Движется бесшумно, избегая света фонарей. Многие из них разбиты – свет ушёл. Теплится за ставнями.

Гиены патрулируют Внутренний круг. Тушат редкие пожары. Загоняют буйных под крыши и рисуют знаки. Улицы с заражёнными домами перекрыты бетонными блоками. Конечно, они никого не удержат, только служат предупреждением. Завтра в ратуше снова соберётся Совет, имея на руках цифры, а в сердцах – ужас.

Он теперь повсюду, внутри и снаружи. Умбра прикладывает руку к животу: именно там гнездится её страх. Сколько себя помнит, она представляла его живым: не червь и не паук, а нечто среднее, похожее на сколопендру со множеством лапок, скребущих, щекочущих, неугомонных… Иногда чудовище затихало и сворачивалось клубком, чтобы уснуть на время, а, проснувшись, в голодной ярости впрыскивало под кожу яд. Жгучая отрава разгоняла кровь и заставляла бежать при малейшем признаке угрозы. Между вариантами «бей» и «беги» Умбра всегда выбирала последний. Или почти всегда.

Бег отнимает много сил: в этом его главный недостаток. Если бы у неё выросли белые крылья, Умбра бы перелетела мосты и оказалась в Крепости. Но такое бывает только в сказке про колдуна и деву-лебедь. Ёршик морщил нос, а Умбра любила такие истории. Ей казалось, что красота не идеальна, не выверена, не стройна, и нет смысла требовать от неё чего-либо. Всякая красота прячется в создании: глиняной фигурки с руками-веточками, или ожерелья из мелких ракушек, или вот платья, которое скроено и сшито с любовью… И так же легко красоту можно разрушить. Разделить целое на части, как осколки витражей на мостовой. Перестанут ли они быть красивыми? Быть может, для кого-то…

Жизнь полна случайностей: редких событий, непредсказуемых и пугающих, как чёрные лебеди среди белых братьев. Но Умбра знает, что эти знаки иногда подталкивают в верном направлении, как тот тайник, что привёл её к Скату. Каллима говорила, все нити связаны: дёрнешь за одну – потревожишь другие; крепкие вытерпят – слабые порвутся.

Люди – как нити.

Шёлковые или шерстяные, гладкие или путаные. Белые, красные, цвета морской волны, как любил говорить Карп, или вобравшие в себя несколько оттенков за долгую жизнь. Каллима в представлении Умбры была тёмно-фиолетовой, как спелая слива. Сладкая, с ядовитой косточкой в сердце. Она верила в проклятия – и проклятие её убило.

Умбра замирает у двери, прежде чем опустить ладонь на ручку. Оглядывается. К счастью, позади никого. Верхняя улица Хребта погружена во мрак: белых отметин здесь нет, но двери заперты. Горожане спят или молятся Истинным в ожидании завтрашнего дня.

Раз, два, три.

С третьим ударом сердца она входит в дом, из которого бежала в панике, уже готовясь к чему-то запредельному и смиряя ум, как учил её Скат.

«Дыши на четыре счёта и повторяй про себя то, что помогает».

«А что помогает?» – спросила она тогда.

«У всех по-разному. Нет какого-то единого «заклинания». Кому-то достаточно фразы «я жив», чтобы преодолеть смерть».

Он говорил именно так. Нельзя победить смерть, но можно её преодолеть. Иногда Умбре казалось, что она понимает Ската; иногда – что ей только кажется.

«Мой страх остался снаружи».

Она перешагивает порог. Внутри тепло. Темно. Свечи давно погасли, но аромат благовоний ещё растекается в густом воздухе.

Умбра вытягивает руки, проходя на ощупь несколько шагов. Здесь явно не одна комната – больше. Но Каллима осталась там, где принимала гостей: раскладывала карты, связывала нити в узелки… Умбра не хочет видеть тело.

«Мой страх остался…»

– Нет, – перебивает её тонкий голосок, – твой страх всегда в тебе, глупая. Нельзя же за порогом оставить голову и войти без неё. Хотя… – девочка хихикает, – при желании всё можно.

– Ты кто?

Умбра отшатывается и больно ударяется плечом. Невидимая собеседница ходит рядом: деревянные башмачки стучат по полу. Она что-то напевает себе под нос, похожее на стишок или считалочку, явно незнакомую.

– Я дочь Хозяйки, а вот ты, – слова будто палец, тыкающий в грудь с недетским высокомерием, – кто такая?

– Умбра.

– Зачем вернулась? Всё ходят и ходят тут… Матушка сердится. Много дураков приходило к этой самозванке, которая себя хозяйкой считала. Как бы не так! – Презрение кажется деланым, ненастоящим, как заранее отрепетированная реплика в театре.

– Она умерла? – спрашивает Умбра севшим голосом, сама не понимая зачем. Этот диалог кажется чистым безумием, так что терять нечего.

– Ну как… ходит тут. Держится пока. От матушки прячется. Если захочешь позвать – вернётся. Но скоро сгинет, всё равно её выживем.

– Куда?

– Ну ты и правда глупая! Кто ж расскажет? Мы бы не сидели тут, если бы знали, что там. Или сидели… – девочка обрывает саму себя, – если там хуже.

– А вас тут много? – Она задаёт вопросы осторожно, стараясь не рассердить маленькую хозяйку и понять как можно больше. Встречаться с «матушкой» Умбре не хочется.

В главной комнате хлопает дверца; раздаётся звук зажигающейся спички. Крошечное пламя расцветает на столе, нервное и дрожащее, оно стремится снова исчезнуть. Неповоротливая тень, горбатая, скрюченная, скрывается за занавеской.

– Это Огарок. Ходит тут, зажигает… Не умеет больше ничего. – Башмачки снова топают, от порога к столу.

– Нет, подожди! Не гаси свечку. Пожалуйста.

Девочка медлит. Держась за край стола, складывает губы, готовится задуть огонёк.

Теперь Умбра может её разглядеть. Бледная, лет восьми или девяти, с пушистыми светлыми волосами, заплетёнными в две тонкие косы. Взгляд тяжёлый и тёмный – ни зрачков, ни радужки. Маленький нос и пухлые щёки; на левой скуле темнеет кровоподтёк. Брови капризно нахмурены. Одета маленькая хозяйка в ночную сорочку до пят, с кружевными оборками на подоле и манжетах. На плечи наброшена вязаная шаль, слишком большая для девочки – явно принадлежащая матери.

– Ну, что смотришь? Никак вы к темноте не привыкнете, сразу за свечи и лампы хватаетесь. Глупые.

Сжалившись над гостьей, ворчунья отходит от стола, не погасив огонь. Тук-тук. Занавеска качается.

– Спасибо, – выдыхает Умбра.

– Огарок тебе не покажется. Он у нас стеснительный. Утопили горбуна в канаве, он теперь мёрзнет, костями гремит, огонёк ищет.

– Почему не ушёл?

– Матушке должен, как и все остальные: Пастырь, Раззява, Скрипач со второго этажа… Жильцов в доме полно. Только они все старые и не разговаривают. Мне-то всего… – Она загибает пальчики. Хмурится. Сбивается. Начинает заново. Топает ногой.

– Видишь?! Я тоже начинаю забывать. Скоро буду как они, бессловесной… Ни сердца, ни имени – ничего.

– Не говори так. Должен быть кто-то, кто помнит тебя.

– Мы с матушкой вдвоём жили, соседи не в счёт, я их почти не видела! – Башмачок топает с досадой. – Теперь есть ты.

– Я ведь не знаю твоего имени.

Девочка размышляет. Хмурит лоб. Буравит гостью неживыми глазами.

– Исвена. Матушка говорила, отец был родом из Сурда, северо-восточной про-вин-ции, – проговаривает она деловито по слогам.

– Да, знаю, – кивает Умбра, – это далеко на континенте. Вторая по размеру часть империи.

– Так ты не глупая, что ли?

Если бы перед ней стоял живой ребёнок, она бы рассмеялась.

– Глупая. Но кое-что знаю. Наши имена похожи: я Невена.

– И что это значит? Мне говорили, что «иса» – это слёзы. Я долго плакала, когда родилась… и матушка решила так.

Умбра качает головой.

– Моя мама умерла в тюрьме, я её не помню. Некому было объяснять. Я выбрала другое имя, – говоря, она осторожно приближается к столу, – и другую семью.

Умбра отводит взгляд от Каллимы, распростёртой на полу. Провидица лежит лицом вниз, густые чёрные кудри укрывают плечи чернильным саваном.

Она понимает, почему длится разговор: маленькой хозяйке здесь попросту скучно – одной или в окружении других призраков, немых за давностью смерти. Ей, как и всякому ребёнку, нужна компания. Как тому же Вязге… Перед глазами всё ещё стоят его острые глаза и оберег, зажатый в пальцах.

– Исвена, – начинает она, думая, как не разгневать девочку, – можно мне взять несколько вещей?

– Из дома? Ты что, глупая воровка? – Каблучок стучит громче прежнего.

– Нет! Вернее, да… Моя семья – мы называем себя Братством – иногда крадёт у богатых людей, чтобы выжить. У нас нет родных, только мы… друг у друга. В город пришла болезнь, а тут, – она указывает жестом на ящички, – должно быть лекарство.

– Самозванка сказала? – Исвена фыркает. Она движется от стены к стене, пританцовывая, легко, будто не касаясь половиц, но башмачки чеканят ритм: тук-тук, тук-тук-тук…

– Она была моей подругой. Не стала бы врать.

Танец обрывается.

– Глупая. Не с теми дружишь. Ничего не получишь! А узнает матушка – явится и тотчас душу вынет. Вот так! – Она распахивает шаль на груди, и Умбра немеет. По белой некогда сорочке расползается пятно засохшей крови. Клетка рёбер сломана: там, где должно быть сердце, – пусто. Прямо сквозь плоть на краю раны продета булавка: брошь в виде пятилистника сирени свисает на лоскуте кожи.

– Я пыталась, – девочка вдруг шмыгает носом, – подлатать дыру, сделать красивее… Не вышло.

– Это она сделала? – Умбра не узнаёт собственный голос, хриплый и чужой. Она шагает к Исвене и опускается рядом на корточки. – Она тебя тут силой держит? Как остальных?

Будь перед ней живой ребёнок, она бы обняла, прижала, обогрела, утешила – насколько хватило бы сил. Вернее, раньше… Не сейчас. Теперь она опасна для живых, пока не вытравит заразу.

– Матушка очень сильная. Её сила в чужих сердцах, в крови… В проклятьях. Они держат. Башмачки тяжёлые. Отдашь мне свои? Давай меняться!

– Хорошо. Только помоги мне, Исвена, – она понижает голос, переходя на шёпот, – вместе мы справимся.

Умбра видит, как раздувается край занавески. Пламя свечи дрожит. Из-за стены доносится зевок. Клацают зубы. Кто-то стонет. Раздаётся мелодия – грустная, раздирающая душу нота, рождённая прикосновением смычка к струнам. Дом Каллимы приходит в движение, вздыхает, вбирает в себя шорохи и скрипы, чтобы отдать их сторицей.

– Нельзя! – Стук башмака звучит как приговор. – Глупая! Смотри, что ты наделала, они её разбудят и всё расскажут! Беги теперь, пока можешь.

– Не могу! – Умбру снова захлёстывает паника после затишья, к которому она привыкает, думая, что подобрала ключик к маленькой Исвене. – Мне нужно лекарство.

– Забирай, всё забирай! – Ящики распахиваются, дверцы хлопают, гул нарастает. – Она идёт!

Исвена бледнеет, становится прозрачной; сквозь неё виден огонёк свечи. Воска почти не осталось, он мягкими наплывами украшает скатерть. Ещё чуть-чуть – и погаснет. Насовсем.

Умбра ощущает себя зверем, запертым в клетке. Что будет, когда придёт охотник?.. Смерть Каллимы была мучительной, жестокой. Сердце стучит, как недавно девичьи башмаки. Тук-тук-тук. Она хватает склянки наугад, надеясь не ошибиться ящиком, и прячет их в карманы платья.

– Да беги же, глупая!

– Идём со мной! – Умбра протягивает ладонь.

Кто-то счёл бы её безумной. Люди говорят, от прикосновения духов наступает мгновенная смерть. Или их проклятие передаётся живым, но это лишь байки.

Ёршик утверждал, что Соня, который приходил по ночам, дотрагивался до него и не раз. Холодно. Страшно. Но терпимо, если выждать. Ничего плохого с ним не случилось.

Если Ёршик пережил – сможет и она.

Доски под ногами ходят ходуном. Стёкла вылетают с дребезгом, усыпая пол осколками. Порыв ветра гасит свечу, и комнату проглатывает тьма – полная и окончательная. Истинная, властная Хозяйка, не знающая полумер. Голодная и тихая, она умеет ждать…

Неживая ладошка, холодная на ощупь, словно медуза, тает между пальцев.

– Глупая, – говорит Исвена напоследок, но не высокомерно, а с жалостью. Она уходит, её больше нет. Только бы успела спрятаться от гнева «матушки».

Умбра спотыкается и спешно, почти на четвереньках, добирается до двери.

– Киа эне, каи-рай.

Она оборачивается через плечо, зная, что это Каллима. Не Хозяйка в её изломанном теле, а отголосок настоящей видящей. Она называет её «беглянкой», как и раньше.

– Киа ора, те-ваку, – на ресницах застывают слёзы. Горько желать жизни тому, кто уже мёртв. – Хаэре.

«Уходи».

Слово переходит от одного к другому. По цепочке. Сказанное Вязгой, подхваченное Умброй, отданное Каллиме. Скат говорил, что та-мери верят в «мир, следующий за смертью». Или множество миров, через которые путешествуют души. Если так – им обеим пора.

Дом сотрясается от основания до черепичной крыши. Выплёвывает Умбру. Она чудом успевает скинуть туфли с ног – старые, но крепко сшитые, целые. Падает с крыльца, босая, ползёт на коленях вдоль улицы, пока не утыкается лбом в мокрую брусчатку. Хозяйкина сила – ничто за стенами. Не догонят проклятья, не настигнут.

С неба сеет дождь, его капли бегут по щекам. Вода остужает кожу; мышцы горят пламенем. Умбре кажется, что вместо крови по жилам течёт лава. Перед глазами темнеет. Она сделала что могла: у Исвены теперь лёгкие башмачки, мягкие…

Больше не стучат.