Спустя некоторое время до нас все-таки дошли долгожданные хорошие новости, о которых всенародно объявили по радио. Диктор во время одной из передач рассказал о том, что вражеские войска, дошедшие до Керманшаха, встретили ожесточенное сопротивление с иранской стороны и потерпели поражение. Жители выбегали из своих домов и громко радовались победе.

– Что-то странно блестят твои глаза, Фарангис… – с подозрением посмотрела на меня мама. – Тебе опять хочется куда-то уехать? Но придется еще потерпеть, потому что опасность полностью не миновала. Когда все утихнет, мы вместе уедем отсюда, и ты сможешь увидеть сына.

– Правильно говорит мама, – поддержал сестру дядя. – Тебе надо подождать, чтобы снова не скитаться по селениям.

В ответ я лишь промолчала, сдерживая в себе ту бурю эмоций и чувств, о которых, казалось, никто и не подозревал.

Взяв на руки дочь, никому ничего не сказав, я чуть позже тайно вышла из дома и отправилась в сторону холмов к главной трассе. Солнце к тому времени поднялось в зенит, палящая жара с трудом позволяла передвигаться, а я все шла с дочкой, рассказывая ей разные сказки, которые помнила со времен своего детства. Переживания мои нарастали по мере приближения к трассе. Я очень боялась, что мое отсутствие обнаружат, поэтому ускорила шаг, пока, наконец, не увидела машины, проезжавшие из Исламабада в сторону Гилянгарба. Над головой пролетали вертолеты, а машин на дороге было не так много, однако через несколько минут мне удалось сесть в военный автомобиль, в котором ехали вооруженные иранские солдаты. Водитель согласился подвести меня до Исламабада, и я, облегченно выдохнув, сняла со спины Сохейлу и села у окна.

Чем ближе мы подъезжали к Исламабаду, тем учащеннее билось мое сердце. Стремительно мчась по трассе, мы часто встречали сожженные вражеские автомобили и трупы в одинаковой одежде, которых стало особенно много на перекрестке у Саре-Поле-Захаб. Выглянув из машины, я увидела маленькую девочку, которая в грязной одежде сидела у дороги. Казалось, мы созерцали Судный день.

– Вам лучше не смотреть, – сказал один из солдат, обернувшись ко мне. – Вот, возьмите мою каску и загородите окно, чтобы ребенок ничего не видел.

– Боже, здесь даже непонятно, какие тела наши, а какие вражеские… – в потрясении сказала я, приняв заботливый жест солдата.

Некоторые автомобили до сих пор горели, выпуская клубы едкого черного дыма в небо.

– Где сейчас иракцы? – спросила я.

– Они дошли до Чахарзабара и Хасанабада, где наши войска смогли их остановить.

Ветер, раздувавший мое платье и платок, даровал мне ощущение свободы. Мне не верилось, что силы безбожников наконец остановлены и я могу воссоединиться семьей.

Доехав до Исламабада, я вышла из автомобиля и не могла поверить своим глазам. Город превратился в развалины, заваленные горами мертвых тел, запах от разложения которых выжимал слезы из глаз и не давал дышать.

– Руле, ни в коем случае не открывай рот, иначе задохнешься, – наказала я дочери, обвязав наши лица платками.

Около часа, пробираясь между истерзанными трупами, я шла через город, чтобы с другой его окраины продолжить путь до Махидашта. От былых магазинов тоже ничего не осталось. Стекла и двери были выбиты, а товар валялся на улице. Ювелирные и фарфоровые лавки были разграблены. Случайно обнаружив осколок фарфоровой тарелки, на котором была нарисована маленькая девочка на фоне мелких алых цветочков, я вспомнила, как когда-то женщины нашего селения восхищенно описывали этот сервиз.

Машины скорой помощи забирали раненых в больницы. Добровольцы складывали трупы в бульдозеры, закапывали в большие ямы или же раскладывали в две стороны: в одной стороне лежали тела наших преданно сражавшихся соотечественников, с другой – тела иракцев и предателей. Немного поодаль я обнаружила гору трупов, которые складывали в специально сооруженном железном ангаре.

– Зачем в такую жару вы складываете трупы именно здесь? – спросила я у одного из мужчин.

– Это временная мера. Скоро их отсюда увезут.

Сердце мое разрывалось при взгляде на тела солдат, многие из которых были совсем юными.

– Да паду я жертвой за сердца ваших матерей, братья… – в слезах шептала я, проходимо мимо трупов. – Братья, погибшие на чужбине, вдали от своих близких и родных…

Постаравшись прийти в себя от перенесенного шока и всего увиденного, я бегом покинула город трупов, вспомнив, что впереди еще предстоит дорога до Махидашта. Однако на городской окраине я обнаружила, что мертвых тел стало еще больше. Вокруг виднелось множество сожженных танков и автомобилей, разорванных частей тел и следов от пуль, что говорило о том, что борьба в этих местах шла ожесточенно и до победного конца. Взяв в одном из магазинов стакан воды, я дала сначала попить Сохейле, с интересом засматривавшейся на вертолеты, летавшие над нашей головой, затем немного отпила сама и поспешила покинуть эти выжженные войной края.

Сев в машину, я отправилась в сторону Керманшаха, однако по дороге туда в районе Чахарзабара, где были сосредоточены иранские войска, нам перекрыли путь из-за возможной опасности в тех районах. Леса были сожжены, земля изрыта взрывами бомб и снарядов, вся гора и степи, расположенные неподалеку, были завалены мертвыми телами, зловоние от разложения которых в жару казалось просто невыносимым.

Сев в тени величественного дуба и обняв колени, я пыталась пережить все увиденное за последние часы и, несмотря на данное самой себе обещание быть стойкой и запомнить пережитые моим народом несчастья, была обессилена и подавлена. Мне было жаль всех этих людей, наши земли, этот дуб, в тени которого я спасалась от собственных мыслей, и саму себя… Мне было жаль саму себя…

Немного переведя дух, я продолжила путь, пока у одного из постов района Чахарзабар меня не спросили:

– Сестра, кто вы и куда вы направляетесь?

– Меня зовут Фарангис Хейдарпур. Я родом из Гурсефида и сейчас направляюсь в Махидашт, чтобы встретиться с мужем и сыном.

– Мы не можем пустить вас дальше. Там еще слишком опасно, – объяснил мне один из бойцов КСИР.

– Умоляю вас, пропустите. Моя безопасность лежит на моей собственной совести. Вы даже не представляете себе, через что я прошла и что пережила, чтобы дойти до своего ребенка.

– Дайте ей пройти, – после недолгих раздумий приказал один из военных, который, очевидно, занимал более высокое положение.

Облегченно выдохнув, я прошла мимо поста.

«Где сейчас Алимардан и Рахман? Живы ли они вообще?» – размышляла я, еле передвигая ноги.

Несмотря на уличную жару, все мое тело охватил нестерпимый озноб: я не могла унять дрожь в руках и ногах. На мое счастье, рядом остановилась машина, водитель которой согласился довезти меня до Махидашта. Всю дорогу я пребывала в каком-то беспамятстве и даже не помню, как и когда добралась, но, выйдя из машины, собрав в кулак всю волю и все остатки сил, я ринулась в сторону дома, где когда-то оставила мужа с сыном.

Ни минуты не медля, я постучалась в дверь, которую открыл мой маленький Рахман. Упав на землю, я обняла сына и в слезах повторяла:

– Господи! Спасибо тебе! Господи! Благодарю тебя!

Рахман удивленно и радостно переводил взгляд с меня на сестру, а я все никак не могла им надышаться. Подняв голову, я увидела стоящего передо мной в слезах поседевшего Алимардана. Мне показалось, что он постарел разом на несколько лет. Его впалые печальные глаза, длинная борода и исхудавшее тело за секунду рассказали мне о том, что пережил мой муж за все это время.

В тот момент, когда я обнимала своих целых и невредимых детей и мужа, мне казалось, что мне подарили целый мир и я – самый богатый человек на свете. Родственники в доме моего двоюродного брата, решившие, что мы с Сохейлой уже давно погибли, тоже не могли найти слов, чтобы выразить свое счастье.

– Слава тебе, Боже, за то, что уберег мою жену и дочь… – сказал Алимардан, сначала позволивший себе немного поворчать на непослушную супругу.

– Алимардан, теперь мы все вместе сможем вернуться домой и зажить нормальной жизнью.

– Зная твой характер и что ты все равно отправишься туда, лучше мне сразу согласиться и отправиться вместе с тобой, – улыбнулся он. – Либо вместе останемся живы, либо вместе умрем. Но будем вместе!

– Фарангис, какая же ты все-таки неугомонная, – смеялся мой двоюродный брат. – Стоит дать тебе хоть немного передохнуть, как ты вновь готова куда-то бежать.

– Тебе все же нужно меня прогнать, брат. Я больше не могу терпеть разлуку со своим домом. К тому же мои корова с теленком должны быть все еще живы, и они нуждаются в заботе и уходе.

Попрощавшись с родственниками, мы всей семьей сели в машину, водитель которой согласился отвезти нас в Гилянгарб. Однако не успели мы доехать до города, как нас остановила группа военных.

– Вам нельзя ехать дальше! Вы можете попасть на мины или под обстрел!

– Пропустите нас! – закричала я, разозлившись от появления очередного препятствия. – Нам лучше умереть у себя дома, чем продолжать жить жизнью беженцев!

– Нет, сестра, – покачав головой, сказал второй военный, по внешнему виду которого было ясно, что он из других краев. – Гилянгарб еще не расчищен, и мы не можем пропустить вас.

– Либо вы пропускаете нас, либо я остаюсь прямо здесь, у дороги, с этими детьми! – препиралась я.

– Прошу вас, пропустите нас, – сказал Алимардан. – Если эта женщина чего-то захотела, то она обязательно добьется своего.

– Неужели вы не понимаете, что идете прямо в логово врага?

– Боже, помоги нам! – я, плача, воздела руки к небу.

Увидев мои слезы и плачущих детей, военные все же сжалились, и им ничего не оставалось, как ответить согласием на нашу настойчивость и уверенность.

Ступая по земле ватными ногами, я шла за мужем, державшим за руки детей, пока мы не дошли до нашего дома. Дай Бог, дорогой читатель, чтобы ваши глаза никогда не видели боли и того, что увидели мы. Наше когда-то уютное гнездышко превратилось в разворованную и разрушенную пещеру. Вся домашняя утварь была поломана и перебита, наши вещи валялись на полу. Новую детскую одежду, предназначавшуюся «на выход», я обнаружила порванной и разбросанной по всей земле. Холодильник и телевизор пропали. В доме не было ни электричества, ни воды. Держась за стену, я начала медленно пробираться в сторону двора, где мы держали корову с теленком, и прошла мимо разорванных в клочья мешков с пшеницей, которые Алимардан привез домой незадолго до иракского вторжения.

Алимардан вместе с детьми сидел на лестнице не в состоянии вымолвить ни слова. Взявшись за голову, он лишь молча смотрел на наш разоренный дом, словно на свои разрушенные мечты. Я же тем временем, вытряхнув веник, из которого посыпались мелкие камни и пыль, повязав лицо и взяв старое ведро, отправилась к колодцу. Набрав немного воды, я вернулась домой и, намочив пол, принялась подметать.

– Фарангис, что ты делаешь? – удивленно спросил Алимардан. – Неужели ты хочешь остаться здесь на ночь?

– Да, я хочу остаться в нашем доме, – встав перед мужем, уверенно ответила я. – Алимардан, даже не думай просить меня вновь вернуться к жизни беженцев. Лучше найди и подготовь место, чтобы уложить детей, и отправляйся за питьевой водой. Я тем временем приберусь в комнатах.

Постепенно отовсюду стали раздаваться знакомые голоса односельчан, которые по одному возвращались проведать свои дома, а затем привозили всех остальных членов семей. Мне было очень радостно видеть, как наше селение вновь заполняется прибывающими родственниками и друзьями.

– Фарангис, ты, должно быть, приехала сюда самая первая? – смеялись все, встречая меня.

Однажды, когда я прибиралась в небольшом сарайчике у нас во дворе, где мы держали корову с теленком, ко мне подошла соседка.

– Фарангис, я слышала, что твой теленок жив! Он сейчас в безопасности в соседнем селении.

– Клянусь Богом, если ты говоришь правду, я обязательно подарю тебе что-нибудь! – радостно вскричала я.

Побежав к мужу, я сказала:

– Алимардан, последи за детьми! Похоже, я знаю, где наш теленок! Я пойду за ним!

– Фаранг, что ты говоришь! Где ты сейчас найдешь нашего теленка? Его наверняка уже убили или же украли. Ты поражаешь меня своей наивностью. Скажи на милость, кто, найдя теленка, захочет тебе его отдать?

– Этот теленок принадлежит нам! И мы приобретали его с большими трудностями. Аллах поможет мне вернуть его. Вот увидишь! Если этот теленок все еще жив, то он вернется к нам домой!

– Знаешь… Не понаслышке зная твой характер, я уверен в том, что ты достанешь этого теленка, даже если он будет в Ираке.

– Почему ты так говоришь? Тебе разве не хочется, чтобы я вернула нашего теленка?

– Нет, я не против, – продолжая убираться, ответил он.

Обрадовавшись, я тут же взяла из дома длинную деревянную палку и отправилась за нашим теленком в самое дневное пекло. Встречая по пути многочисленные разорванные трупы овец и собак, я осторожно ступала по обожженной земле, палкой проверяя, нет ли поблизости мин. Вдруг впереди я увидела на земле мертвую корову, по своим размерам и цвету напоминавшую нашу. Подбежав к ней, я упала на колени и заплакала, поняв, что это действительно наша корова. Должно быть, кто-то выпустил ее на волю в степь, и она попала под обстрел. Мне было до слез обидно и больно видеть разлагающееся и разорванное на части тело бедного животного, к которому я успела так привязаться, но, встав, я принялась искать теленка, надеясь, что хотя бы он все еще жив и находится где-то поблизости.

Я продолжила свой путь к селению Каллечуб-Алия, встречая по дороге военные автомобили, направлявшиеся в сторону Касре-Ширин.

– Салам, Фарангис! Что ты здесь делаешь? – узнала меня одна из женщин, когда я добралась до селения.

– Алейкум салам! Ищу своего теленка, надеясь, что в отличие от нашей коровы, он все еще жив, – подавленно ответила я.

– Тогда у меня есть для тебя хорошая новость. Мне говорили, что твой теленок в нашем селении.

– Это правда? Ты не шутишь?!

– Какой смысл мне тебе врать? – рассмеялась женщина, подавая мне стакан с водой.

Утолив немного жажду и вылив остаток воды на свой платок, чтобы мне было хоть чуть-чуть попрохладнее, я продолжила свой путь значительно быстрее, ободрившаяся и радостная. Решив, что у дороги будет безопаснее, я решила избегать степных путей, так как там легко можно было нарваться на злополучную мину. Земля вокруг была настолько обгоревшей, иссохшей и изрытой взрывами многочисленных бомб и снарядов, что мне не верилось, что здесь когда-то всё было покрытой травой и цветами.

По пути одна добрая женщина, увидев, как я изнурена от жары, вынесла для меня бочонок с прохладной водой, отпив из которого, я почувствовала себя значительно легче.

– Я проделала весь этот пусть, чтобы найти своего теленка, – обратилась я к ней, немного придя в себя. – Вы ничего не слышали о том, чтобы кто-то находил бесхозного теленка?

– Нет, к сожалению, не слышала, – отрицательно покачав головой, ответила она.

– Фарангис, это ты? – послышался голос сзади.

Это была Зейнаб, молодая женщина, которую я несколько раз видела на наших всеобщих траурных мероприятиях. Она только что вернулась с работы и вышла из-за дома в запыленном платье.

– Что-то случилось? Ты что-то ищешь? – спросила она, подойдя ближе.

– Ищу… своего теленка.

– Ступай за мной. Мы нашли твоего теленка! – улыбаясь, ответила она. – Я собиралась отвести его к тебе сама, но догадывалась, что ты придешь сюда раньше меня.

– Зейнаб! Это же ведь голос моего теленка, – обрадовалась я, когда мы приблизились к двери их дома.

Я не могла поверить своим глазам, увидев своего маленького теленка. Он был привязан к столбу во дворе дома.

– Слава Богу! – воскликнула я и почувствовала, что теленок тоже меня узнал.

– Фарангис, смотри, как он топнул копытом и подошел к тебе! – удивлялась Зейнаб. – Он точно тебя узнал.

– Как вы его нашли?

– Однажды, возвращаясь домой, я увидела, как он бродит по окрестностям в поисках еды. Ты не поверишь, но он тогда выпил за раз целое ведро воды!

– Он чувствует, как сильно я скучала по нему и сколько прошла ради него. Хоть я и потеряла корову, но все же смогла вернуть теленка.

– Ты очень устала, Фарангис. Прежде чем возвращаться домой, зайди к нам и попей немного чая, отдохни.

– Сейчас не время пить чай, Зейнаб. Спасибо тебе большое за то, что спасла моего теленка и ухаживала за ним. Да воздаст тебе Аллах благом за то, что ты сделала для нас.

Возвращаясь той же дорогой, я повела теленка домой.

– Как же ты один дошел до этих мест? – спрашивала я у него по пути, направляя в правильную сторону своей палкой. – Как ты смог прожить столько без еды и питья да еще и избежать стольких пуль и снарядов?

Дома, привязав теленка в сарае и дав ему поесть, я со спокойным сердцем принялась за работу над самим домом, немного нервничая от того, что не знала, с чего начать. Дом был настолько разрушен и перевернут вверх дном, что первое время нам еле удавалось найти посуду для того, чтобы просто выпить чай. Телевизор, ковры, холодильник – всё было украдено. Первым делом мне захотелось сложить все уцелевшие вещи в одном месте, а затем постепенно приступать к чистке и уборке.

Поначалу у нас не было электричества, поэтому мы с осторожностью использовали зажигательные смеси, с помощью которых освещали близлежащую местность. По ночам всем было очень страшно, то и дело казалось, что иракцы совершат новое нападение. Мы тоже ради безопасности каждую ночь поднимались с детьми на крышу и спали там, чтобы враги, в случае возможного нападения, нас не заметили. Несмотря на все эти сложности и на отсутствие многих элементарных средств для существования, мы не уезжали из селения и оставались в своем доме.

Через некоторое время в наше селение направили электрика и бригаду рабочих, которые снабдили нас долгожданным электричеством и восстановили колодец с пресной водой, после чего жизнь сделалась заметно легче. Затем нам стали привозить продукты, в числе которых были сухофрукты, рис и мука. Члены того же государственного благотворительного фонда для помощи пострадавшим на войне каждый день работали над строительством жилья для жителей Гилянгарба и его окрестностей.

Жизнь стала постепенно налаживаться, и после поступления первой гуманитарной помощи я тут же поспешила домой, чтобы приготовить свежего хлеба. Стоило мне начать месить тесто, как дети сразу стали радостно вертеться вокруг меня в предвкушении любимого и теплого хлеба.

Я развела костер в яме, которую предварительно выкопала, и, установив над ним толстый железный лист, по одной жарила лепешки; по округе разносился вкуснейший запах свежеиспеченного хлеба.

– Слава Богу! – воскликнул сияющий от удовольствия Алимардан, заставший нас всех вместе. – Наконец-то моя жена в своем собственном доме в окружении детей печет нам хлеб!

– Мама, дай нам тоже что-нибудь сделать из теста! – кричали дети.

– Вот вам каждому по кусочку.

– Я слеплю из него ружье! – восклицал Рахман.

– А я сделаю танк! – подхватила Сохейла.

«Бедные дети… – подумала я. – С самого рождения они видели только войну, и сейчас готовы играть в нее, не зная ничего другого».

– Мама, ты плачешь? Мы тебя обидели?

– Нет, малыш, что ты. Это из-за дыма костра. Все хорошо… – ответила я, забирая из их рук аккуратно вылепленные ружье и танк и кладя на противень.

* * *

Через две недели, к моей огромной радости и облегчению, к нам приехали родители с детьми. Немного у нас отдохнув и погостив, они собрались домой в Авезин, и я, понимая, что их может ожидать там, решила отправиться вместе с ними.

Увидев дом в разрушенном состоянии, отец поначалу пришел в смятение и долго молчал, но постепенно, собрав волю в кулак, общими усилиями мы приступили к приведению дома в порядок, пребывая под опекой членов КСИР. Ежедневно они предупреждали местных жителей о том, что передвигаться необходимо лишь по асфальтированной и видимой дороге, дабы избежать возможных мин. Хоть многим это и не нравилось, так как сильно затрудняло посадку саженцев и восстановление сельскохозяйственной деятельности, нам не оставалось ничего другого, как запастись терпением и ждать, пока саперы не очистят близлежащие территории.

Продав свои серьги за 4 тысячи туманов и взяв в кредит 20 тысяч туманов в местном банке, я купила еще одну корову, чтобы как-то облегчить наше существование. Теперь я могла продавать молоко, сметану и масло. А такие продукты, как мясо и яйца, нам раздавали члены благотворительного фонда. Помимо продовольствия, нам также поставляли одеяла, подстилки и небольшие палатки, представлявшие для всех пострадавших довольно значимую помощь.

– Алимардан, у меня что-то беспокойно на сердце, – однажды сказала я мужу. – Я хочу проведать родителей.

– Я тоже пойду с тобой, мама, – тут же, почистив ручками свои маленькие резиновые тапочки, воскликнула Сохейла.

– Нет, милая, ты очень устанешь в пути. Лучше я одна быстренько сбегаю и вернусь, – ответила я, желая пойти туда безо всякого сопровождения. – А ты останься с теленком и поухаживай за ним.

– Нет, мама! Я пойду с тобой!

– А ты сможешь пройти всю дорогу сама? – не сумев скрыть улыбку, спросила я, невольно вспоминая свое собственное упрямство в детстве.

– Смогу! Я знаю дорогу до Авезина наизусть.

Так и не сумев переубедить эту настойчивую девочку, я отправилась в Авезин вместе с ней. Дорогу эта упрямица действительно знала наизусть и уверенными маленькими шажочками шагала впереди меня по кукурузным полям в знойный жаркий день, не соглашаясь даже взять меня за руку. Однако через некоторое время, признав свою усталость, она молча подошла ко мне и протянула обе ручки. Обняв дочь, с улыбкой на лице я шла вперед, глядя на гору Чагалванд. Как же я все-таки любила эту гору, и как сильно мне хотелось пойти по тропинке, которая вела через степь. Однако боязнь нарваться на мины, ежедневно продолжавшие уносить жизни наших близких, была определенно сильнее.

Добравшись до родительского дома, я обнаружила отца сидящим на крыльце в одиночестве.

– Салам, папа.

– Алейкум салам, доченька, – ответил отец с очевидной для меня ноткой беспокойства в голосе.

– Что-то случилось? – спустив со спины Сохейлу, взволнованно спросила я. – Почему ты грустишь?

В ответ на молчание отца я подошла к нему ближе и поцеловала в лоб.

– Заходи внутрь, я тоже сейчас приду, – сказал отец, крепко меня обняв.

– Я все же пока посижу рядом с тобой.

– Мне очень плохо, Руле…

– Расскажи, что случилось? – взяв отцовские сухие и потрескавшиеся руки, спросила я.

– Все же пойдем в дом…

– А ты когда пришла? – удивленно спросила меня мама, застав нас с отцом на пороге.

– Только что. Мама, что с папой?

– Он недавно вернулся из Гилянгарба в таком состоянии и не рассказывает о том, что там случилось.

– Сердце мое обливается кровью из-за этих людей… – вернувшись из ванной, сказал отец. – Чего мы только не пережили во время войны…

– Кто эти люди? О ком ты говоришь?

– Ни о ком…

– Тебе хочется с кем-то поругаться? Папа, скажи мне просто, что случилось. Обещаю, я не буду ничего предпринимать.

– Ничего страшного не произошло… Сегодня в Фонде по делам мучеников мне сказали, что подорвавшийся на мине Джомэ мучеником не считается, – не сдержав слез, выпалил отец.

– Они ошибаются… Так нельзя говорить… Они ведь не видели истерзанного тела ребенка после взрыва… – с трудом сказала я, пытаясь проглотить комок в горле.

– Прекратите… – не выдержала мама.

– Дело не в правах Джомэ… Я просто хочу знать, мученик ли мой сын, – говорил метавшийся из стороны в сторону отец. – Жена, подай мне сумку. Мне надо уйти.

– Куда ты идешь?

– Я хочу поговорить с Рахбаром[10].

– Папа, ты плохо себя чувствуешь. Лучше останься дома, завтра утром я сама отправлюсь в город.

– Нет, Фарангис! Хватит! Я не хочу, чтобы шла ты! Мне плохо, и я хочу пойти к Рахбару один!

– Ты же ведь погибнешь по пути! – переживая, воскликнула мама, видя серьезность намерений мужа. – Когда в последний раз ты ездил в Тегеран! Это слишком далеко.

– Это моя страна, и никто меня здесь не убьет. Я отправлюсь в Тегеран один и скоро вернусь!

Схватив свою сумку и хлопнув дверью, отец вышел из дома.

Взяв на руки дочь, я поспешила за ним и тут же вспомнила те дни, когда мы вместе шли на утренние работы.

– Отец, остановись! – закричала я вслед ему, не в силах больше сдерживать слезы, хлынувшие у меня из глаз при взгляде на согбенную спину отца. – Прошу тебя, остановись ради Джаббара, Саттара, Симы и Лейлы… Разве кто-то видел, как Сима села на мину, как оторвало пальцы Саттару или, может, ампутированную руку Джаббара?

– Кровь Джомэ на камнях Авезина! Разве ты этого не понимаешь, Фарангис?

До самого Гурсефида с Сохейлой на спине я шла за отцом, пытаясь переубедить его, однако все мои попытки были безуспешны.

– Не переживай, Руле, – целуя внучку, сказал отец. – Я скоро вернусь…

Понимая, что ничто не способно успокоить бунтующее сердце отца, я больше не настаивала и проводила его в путь, посадив в одну из встречных машин.

С тех пор каждый день я сидела перед домом и наблюдала за машинами, проезжавшими мимо по трассе, в ожидании увидеть родное отцовское лицо. При каждом взгляде на стариков, которые выходили из машин, я вздрагивала и все чаще повторяла себе:

– Если с ним что-то случится, я себе этого не прощу…

Однажды вечером, через пять дней, отец все-таки вернулся домой.

– Ты увиделся с Рахбаром? – сразу же спросила я.

– Увиделся! – победоносно воскликнул он, крепко меня обняв.

Я не могла поверить собственным ушам. Как старый человек из какого-то отдаленного приграничного иранского селения смог повидаться с самим Рахбаром в Тегеране?!

– Вот! – размахивая конвертом, кричал прослезившийся отец, то и дело прикладывая письмо к губам и глазам. – Это почерк самого Рахбара!

Нас тут же окружили односельчане, на всех лицах были написаны радость и удивление. Вместе мы отправились домой в Авезин, где, собравшись в одной комнате и слушая отца, долго плакали и смеялись.

– Но отец, как же тебя так просто пропустили к Рахбару?

– Вы думаете, что, раз я стар и родом из села, то не смогу добраться до самого Рахбара?

– Нет, что ты! Ты у нас очень шустрый! Ты же ведь мой отец! – смеялась я, даже не припоминая, когда в последний раз я видела его настолько счастливым.

– Мне составило много труда найти его адрес. Когда я все-таки добрался вечером до его дома, меня не хотели пропускать внутрь. «Пропустите меня! – кричал я им. – Я родом из Гилянгарба! Я приехал издалека! Мой сын стал мучеником, трое детей стали инвалидами из-за мин, а дочь – герой войны! Мне нужно увидеть Рахбара!». Я просидел там всю ночь и утро, пока про меня, неумолимого и упрямого старика, наконец, не доложили ему. Увидев Рахбара, я поначалу обомлел и не осмеливался подойти ближе, однако потом все-таки поцеловал ему руку. Я рассказал ему, откуда я родом, поделился историей нашей семьи и пожаловался на то, что Джомэ не хотят причислять к мученикам. Всё внимательно выслушав, он очень взволновался и тут же принялся писать письмо, которое вручил мне, а затем, неожиданно поцеловав в голову, велел со спокойным сердцем отправляться домой.

От слов отца у меня потекли слезы по щекам.

– Как же тебе повезло, что ты увиделся с имамом, – крепко обняв отца, сказала я. – Ты оказался еще более бойким, чем я. У тебя очень чистое сердце, папа…

Много соседей и родственников приходило с тех пор, чтобы повидаться с отцом и выслушать его необычную историю. Отец же очень гордился письмом, которое он впоследствии по указанию Рахбара отнес в Фонд по делам мучеников.

* * *

Через несколько лет после этого события мое сердце испытало очередной нестерпимый удар, когда умер отец. Мой муж Алимардан, тяжело заболев, умер 10 лет тому назад и оставил меня одну с четырьмя детьми: Рахманом, Сохейлой, Йазданом и Сасаном. С тех пор на моих плечах лежали обязанности, касающиеся не только дома, но и работы, так как детей необходимо было на что-то содержать. С каждым днем мне становилось все труднее и тоскливее, сердце все больше наполнялось съедавшим меня чувством одиночества.

Через год мы потеряли Рахима, месяцами лежавшего в больнице из-за проблем с легкими. Каждый день я навещала его в палате и слушала рассказы о войне, которыми он будто бы хотел мне передать совсем иной посыл.

«Фарангис, помни о том, что мы пережили, – словно обращался он ко мне. – Знай, что Аллах захотел, чтобы мы выжили».

После смерти Рахима, который был мне не просто братом, но лучшим другом, я словно потеряла частичку своей души, став еще более одинокой. Еще со времен войны, надев черное, я его больше не снимала, год за годом нося траур. Я до сих пор питаю ненависть к иракцам из-за того, что они заставили нас пережить. Не успевали мы отволноваться из-за ноги одного ребенка, как второй попадал на мину, затем третий лишался жизни. Я часто сожалею о том, что во время войны у меня не было достаточно силы и власти, чтобы показать врагам, чего они по-настоящему заслуживают.

У меня часто спрашивают до сих пор:

– Если это повторится с тобой еще раз, как ты поступишь?

– Так же, если не еще решительнее. Я возьму ружье и буду сражаться с врагами до победного конца. Я готова убить еще раз.

Мой народ пережил столько горя и несчастий, что наша черная одежда не просто отражает траур, который мы теперь вечно будем носить с собой, но и олицетворяет черные раны, которыми покрыты наши сердца. До сих пор день ото дня мы лишаемся близких, которые по неосторожности подрываются на минах во время сельскохозяйственных работ или выгула скота в степях. Этот неожиданно раздавшийся в тишине взрыв сотрясает не только землю, но и наши души. Ныне каждая семья, имеющая либо мучеников, либо инвалидов, имеет что рассказать о своих несчастьях.

Гурсефид, находившийся на передовой линии войны, до сих пор притягивает людей, которые интересуются жизнью пострадавших, и я всегда рассказываю им истории о военных событиях и людях, которые будут жить в моей памяти вечно. Мне кажется, что это является моим долгом по отношению к моему собственному народу. Никто не остается равнодушным к нашим ранам, которые уже никогда не заживут.

Однажды осенним вечером 2012 года я сидела на крыльце дома в раздумьях. Сентябрьские вечера всегда приводили меня в какое-то тоскливое и тяжелое состояние.

«В эти дни 31 год тому назад мы находили убежище в горах, променяв наши пуховые подушки на каменные валуны…» – думала я, глядя на корову, которая неподалеку от меня неспешно жевала свежую траву.

По всему городу распространился слух о том, что Рахбар прибыл с визитом в Керманшах. Вспомнив об этом, я тут же побежала в дом, чтобы по телевизору узнать о последних новостях. В одной из передач показывали кадры, где имам Хаменеи сидел в белой машине, которую, словно стая мотыльков, окружила многочисленная толпа восхищенных людей.

– Руле, посмотри! – быстро позвала я дочку. – По телевизору показывают Рахбара в Керманшахе.

– Да, вижу, мама, – сказала Сохейла, поставив передо мной поднос с чаем. – Он словно светится… Как же счастлив тот, кто имел возможность увидеть его вживую.

– Говорят, что он приедет в Гилянгарб. Мы тоже обязательно поедем к нему!

– Иншалла…

Вдруг нас перебил стук в дверь. Накинув на голову платок, Сохейла выбежала, чтобы посмотреть, кто бы это мог быть.

– Мама, подойди, пожалуйста! – раздался ее голос через минуту.

– Кто это там? – спросила я, приближаясь к двери, у которой стояли несколько мужчин.

Одного из них я узнала. Это был губернатор города.

– Салам алейкум, господин Рустами, – поспешила я поздороваться.

– Алейкум салам, Фарангис-ханум. Разрешите пройти внутрь?

– Конечно, заходите. Чувствуйте себя как дома… – немного смешавшись, отвечала я, пропустив в дом шестерых мужчин.

– По воле Всевышнего наш вождь через пару дней приедет в Гилянгарб, и нам хотелось бы устроить вашу личную встречу. Ах да! Совсем забыл вам представить этого господина, – опомнился Рустами, указывая на мужчину в чалме. – Перед вами представитель администрации Рахбара, а также главнокомандующий войсками и член КСИР, господин Азими. Ну, а господина Хасанпура вы, должно быть, уже знаете.

– Да, это ведь глава Фонда по делам мучеников. Простите, пожалуйста, что принимаем вас так скромно, – стеснительно ответила я, пока Сохейла расставляла перед гостями чай. – Нам стоило бы зарезать барана перед вашим приходом.

– Нам важно лишь ваше здравие и благополучие, сестра. Благодарю.

Не веря своим глазам, я задумчиво и смущенно оглядывала своих гостей, словно ангелов, спустившихся с небес, чтобы сообщить мне самую радостную весть в мире.

Через некоторое время, когда гости собрались уходить, Сохейла осторожно подергала меня за платье и сказала:

– Мама…

– Господин Рустами, – быстро обратилась я к губернатору, без слов поняв, о чем хочет попросить Сохейла. – Можно ли как-то сделать так, чтобы на встрече с вождем моя дочь тоже присутствовала?

– Мы постараемся что-то придумать.

Стоит ли говорить, как обрадовалась Сохейла, когда после звонка нам сообщили о том, что она тоже сможет отправиться на встречу и понадобится лишь номер ее паспорта.

Ночью в предвкушении встречи с имамом Хаменеи я не могла заснуть. Глядя на звездное небо за окном, я так и пролежала в постели, размышляя о том, как бы мне хотелось поделиться с имамом всем тем, что в моем сердце. Если бы он смог уделить мне достаточно времени и выслушать обо всех страданиях, которые нам пришлось пережить! Так и не сумев заснуть, в 5 утра я встала, совершила утренний намаз и, поставив чайник, разбудила детей.

– Так же нельзя, – попивая свой чай и хитро улыбаясь, сказал Йаздан. – Нечестно же нам идти в зал к большой толпе людей, а тебе с Сохейлой – на личную встречу с имамом. Сохейлу ты берешь с собой, а о нас не подумала.

– Понятное дело! – весело подхватил мысли брата Рахман. – Сохейлу она любит больше нас.

– Я всех вас люблю одинаково. И, если бы была возможность, взяла бы всех. К тому же, кроме нас, там будут еще представители семей героев войны Шируди, Кешвари и Пичак.

Надев традиционные клетчатые платки басиджей[11], мы вместе с огромной толпой воодушевленных жителей города направились в сторону стадиона, где всех ожидала встреча с очень долгожданным и дорогим гостем.

– Фарангис-ханум, вам с дочкой следует пройти сюда! – обратился ко мне один из военных при входе, где мы и разделились с Йазданом, Рахманом и Сасаном.

– Мама, не иди так быстро, – крепко взявшись за мою чадру, попросила Сохейла. – Нам надо держаться вместе.

Однако я, казалось, не слышала дочь и, сама того не замечая, довольно быстрым шагом продвигалась к месту, на которое нам указали, несколько раз споткнувшись и чуть не упав. Господин Ширпорнур и главнокомандующий Азими вместе с главой отделения КСИР в Гилянгарбе уже находились за территорией спортивного зала, где предстояла наша встреча с имамом. Зайдя в помещение, я заметила отдельную группу женщин, среди которых сначала увидела матерей мучеников Шируди и Пичак, а затем и мать мученика Кешвари на инвалидной коляске, которую толкал ее сын.

«Это матери настоящих героев войны…» – подумала я, посмотрев на этих женщин, и в мыслях погрузилась в те страшные дни нашего прошлого, когда мы впервые увидели вертолеты, которыми управляли покойные Шируди и Кешвари.

Вокруг словно царил запах войны, смешивавшийся с ароматом букетов цветов, которые принесли все посетители мероприятия, периодически хором выкрикивавшие политические и патриотические лозунги. В зале под открытым небом сидели журналисты, фотографы, юные дочки бывших в плену и освобожденных военных, которые в ожидании встречи аккуратно поправляли свои платья.

Вдруг подъехала черная машина, из которой неспешно вышел сам имам Хаменеи, вождь и предводитель иранского народа. Из зала посыпались салаваты и крики:

– Да здравствует Рахбар!

Мой отец, Алимардан, Гахраман, Джомэ, дяди и двоюродный брат – все покойные предстали в тот момент перед моими глазами и словно говорили:

– Фарангис, поприветствуй имама вместо нас!

Уделив время семьям мучеников Шируди, Кешвари и Пичак, имам в сопровождении свиты высокопоставленных чиновников подошел и поздоровался со мной.

– Салам алейкум, Фарангис-ханум.

– Алейкум салам.

– Фарангис Хейдарпур родом из Гилянгарба, – начал рассказывать имаму господин Азими. – Это настоящая героиня, которая в годы войны топором убила иракского военного, а второго взяла в плен.

– Да-да, я слышал о вас… – сказал имам.

– Я очень рада, что вы приехали к нам в Гилянгарб и своим прибытием осветили этот город, – сглотнув, с волнением произнесла я.

Имам улыбнулся в ответ на мои слова и как ни в чем ни бывало продолжил.

– Как же вы смогли так поступить? Вам не было страшно, когда вы убили иракского солдата?

– Я ударила его по голове топором. Нет, мне не было страшно в тот момент.

– Это похвально. Желаю вам всегда пребывать в здравии и благополучии.

– Спасибо. Это моя дочь Сохейла.

– Салам алейкум. Мы рады приветствовать вас в нашем городе, – не растерявшись, скромно сказала Сохейла.

– Алейкум салам. Какая вы умница.

Во время паузы, которую выждал имам, я тут же подумала о том, что было бы лучше рассказать ему не о моей личной трагедии, а о состоянии всего народа.

– Мой вождь, мы в Гилянгарбе очень нуждаемся в вашем внимании, так как лишены многочисленных условий для жизни…

Несколько минут имам уделил нам, отвечая на вопросы и внимательно выслушивая наши просьбы. В тот момент я чувствовала себя ребенком, которому, наконец, дали возможность выговориться старшим и рассказать о том, что так долго томилось в душе. Слова поддержки имама, словно какое-то целебное и успокоительное снадобье, проливались на мое израненное сердце.

– Да здравствует Рахбар! – раздавались возгласы толпы со всех сторон.

Рахбар направился к трибуне, с которой прочитал очень трогательную и сильную речь о районах Барафтаб, Гилянгарб и Танге-Хаджиян, тем самым удивив всех своими знаниями о перенесенных нами трудностях. Нам не нужно было рассказывать вождю о наших страданиях, он сам уже обо всем знал и пришел, чтобы поддержать и показать, что не забыл нас и наши подвиги, что знает о том, что мы до сих пор теряем близких из-за нескончаемых мин.

– Мама, ты слышишь?! – взяв меня за руку, сказала Сохейла. – Он сейчас говорит о тебе!

– …в вашем городе живет храбрая женщина, – раздавался голос имама из каждого громкоговорителя по всему стадиону, – которая, защищаясь, смогла взять в плен врага и повергла наземь силы агрессора. Помните это всегда и дорожите этим!