Тело Эрин есть, но пульса нет: прошло слишком много времени. И они оставляют ее там, где она лежит. Здесь будет ее могила, и это кажется настолько правильным, что ни у одного из них не возникает сомнений в этом поступке. Свою одежду они находят в комнате через три коридора. Руны, начертанные на их телах, исчезают, когда Роджер шепотом называет их одну за другой и тут же произносит отрицание. Кое-где остаются следы позолоты, но попасть под влияние универсального перемещения, с которым им совершенно не хочется иметь дела, им уже не грозит.
Тимоти – Тим, как он застенчиво попросил его называть, и понятно почему: конечно, ведь они Ким и Тим; когда Рид называл их, он слегка спрятал эту рифму (видимо, учел предыдущий опыт) – был заперт в комнатушке по соседству. Принцип работы замков основывался на математике. Доджер даже не пришлось прикасаться к ним: они и так открылись, стыдясь того, что хотя бы на секунду задумались, пропускать ее или нет. Сейчас там Ким, они вдвоем собирают свои скудные пожитки, чтобы покинуть это место и выбраться наверх.
– Ты же понимаешь, что нам придется взять их к себе? – Роджер искоса смотрит на Доджер, оценивая ее реакцию.
– Тебя всегда тянуло подбирать бездомных, – отвечает она и, помедлив, спрашивает: – А старина Билл?..
– Он выжил в землетрясении. Этот кот неубиваем. Прежде чем поджечь дом, Эрин отнесла его в соседский двор.
Доджер фыркает.
– Вау, чего только не бывает в этой жизни.
– И не говори.
Похоже, что кроме них четверых в этом огромном гулком комплексе никого нет. Судя по количеству лабораторий, по количеству пустых комнат, в которых, видимо (если судить по планировке и внутренней обстановке), содержались опытные образцы, когда-то здесь работали и другие алхимики. Должно быть, Рид спровадил их всех, когда решил, что он уже близок к цели… или, возможно, не зря кукуруза вокруг так великолепно растет.
Роджер и Доджер, держась за руки, бродят по коридорам, взирая на все с молчаливой опаской. Здесь они были созданы. Больше они сюда не вернутся.
Так они доходят до двери в кабинет Рида. Вряд ли за ней может быть что-то еще: дверь слишком богато украшена, слишком оригинальна – она может вести только в кабинет Рида. На мгновенье они замирают, сосредоточенно глядя на нее.
Роджер говорит первый:
– Мы могли бы начать сначала.
– Могли бы.
– Эрин говорит, что мы были здесь по меньшей мере дюжину раз. Я тоже помню, что был здесь. Поэтому мы могли бы начать сначала, наконец-то зная, как победить, и попробовать найти концовку, в которой сможем спасти Эрин. И многих других.
– Могли бы, – повторяет Доджер и, отпустив его руку, тянется к двери. Здесь электронный замок, который открывается картой. Все это просто числа. Доджер холодно смотрит на замок, и он мигает зеленым; дверь распахивается, открывая взгляду все великолепие астролябии Рида. – Но сперва я хочу все рассчитать. Нам нужен совершенно ясный и четкий путь.
– Конечно, – говорит Роджер и замолкает, глядя на лабораторию Рида.
Золотые и медные миры, украшенные драгоценными камнями и филигранью, водят хоровод – и это прекрасно. Они вращаются в совершенной гармонии, и на мгновение от этого зрелища перехватывает дыхание. Они входят в комнату и обходят ее в противоположных направлениях, рассматривая вращающиеся планеты.
Доджер первая доходит до рабочего стола Рида и обнаруживает журнал с золотой спиральной орбитой на обложке. Она открывает его и читает записи, сперва с любопытством, а затем, по мере осознания написанного, со все возрастающим ужасом.
– Роджер?
– Да? – Он отрывает взгляд от вращающихся миров. – Что это?
– Мы не можем начать все сначала, пока все тщательно не проверим. Пока не будем уверены, что мы сможем сделать это идеально. Я готова сделать это снова только один раз и только если он будет безупречным.
– Что? – Сказанного достаточно, чтобы он поспешил к ней; чудо забыто. – Что там?
– В день, когда мы родились, астролябия начала сбоить. Вертеться в обратную сторону, останавливаться, возвращаться назад. Прыгать из одного времени в другое. Это перезапуски. В некоторых колонках описаны те, кто не проявился, но я… мне знакомы эти даты. – Она стучит по одной из колонок. – Это день, когда мы установили контакт. Видишь? Последнее время в этот день – момент, когда я сдалась. Или когда ты сказал мне этого не делать. Здесь все про наши жизни, все наши маленькие исправления, все разы, когда мы начинали все сначала. Но я не могу перезапустить временную линию без тебя, а ты не знал, что надо сказать мне перезапустить время, когда мне было пять.
(В пять лет, выбежав на дорогу, она попадает под грузовик и впадает в кому на последующие двадцать пять лет, пока хмурая женщина с рыжевато-золотистыми волосами не приводит в ее палату мужчину, с которым она так и не встретилась; мужчина, повинуясь холодной команде женщины, отдает ей приказ; ей было пять лет, и она дожила до тридцати, хотя и вовсе не жила.)
Роджер не совсем понимает. Она видит это и раздражается, но прощает его. Иногда и она его не понимает. Именно поэтому им нужно быть вместе. Они объясняют друг другу вселенную.
– Каждый раз, когда мы добирались до купален или чего-то аналогичного, откуда мы могли явить Невозможный город, мы пытались начать заново, – говорит она. – Может быть, мы пытались начать заново из какого-то места, очень похожего на это, но до сегодняшнего дня этого почти никогда не случалось. До нашего тридцатилетия. И, Роджер, звезды не двигались. Эрин сказала, что Доктрина – универсальная сила. В буквальном смысле. Мы перезагружали весь универсум, всю вселенную целиком, потому что иначе…
– …звезды прыгали бы на тридцать лет обратно каждый раз, когда мы перезапускали время, – с ужасом говорит Роджер. – Там сказано, сколько раз? Сколько ошибок зафиксировано?
– Последний раз отмечен счастливым номером тринадцать…
– О, это не так плохо.
– …тысяч.
Почти полмиллиона лет зацикливания вселенной через собственные жизни, использования собственных нужд в качестве рычага, чтобы поворачивать все, что есть или когда-либо было. Роджер во все глаза смотрит на Доджер. Впервые на его памяти слова не имеют смысла. Числа, которые они описывают, слишком огромны; за этими словами стоит слишком много содеянного.
Наконец, он говорит осипшим голосом:
– Да, пожалуй, пора перестать трахать время, пока мы не будем уверены, что делаем это в последний раз.
– Ага.
– Давай займемся чем-нибудь другим.
– Ага.
– Пойдем на рынок?
Доджер моргает и улыбается. Улыбка слабая и нерешительная, но такая радостная, какой он не видел уже очень-очень давно.
– Звучит отлично, – отвечает она. – Кажется, мы заслужили немного картошки.
Он смеется, потому что слова уже не нужны.
Посмотрите на них.
Они идут по кукурузному полю. Их четверо – две пары. Братья крепко держат своих сестер, сестры прижимаются к своим братьям. Они еще не семья, но они ею станут, и это неизбежно: у них слишком похожие черты лица, манера держаться, жесты. Они родились в одном и том же месте. Они вместе пережили такое, что никогда никому не понять, да это и не нужно.
И они прекрасны. В их красоте нет ничего высокомерного или жестокого, это просто факт существования – такой же, как носы на их лицах или следы ртути и позолоты на коже у одной из пар. Они прошли невероятную дорогу в стране Под-и-Над – возможно, они последние, кто совершил такое паломничество; и то, что они вынесли из этого путешествия, останется с ними навсегда. К лучшему или худшему, но они не вернутся к началу. Никто из них.
– Калифорния, – говорит Доджер.
– Калифорния, – соглашается Роджер.
– Куда угодно, лишь бы не здесь, – тихонько говорит Ким.
Тим не говорит ничего. Тим просто смотрит вокруг глазами размером с чайные блюдца и впитывает мир.
Но это еще не конец. Смотрите…
В комнате под землей, в месте, где не может выжить ничего хорошего, женщина, которую посчитали мертвой, женщина, чей пульс упал намного ниже допустимого для жизни порога, приходит в себя. Она открывает глаза. Она слаба, предельно измучена, но жива.
Все, что она видит, – хаос. В этом нет ничего необычного: Эрин всегда и везде видит хаос. Но этот хаос почти уютный, потому что он означает, что все кончено. Что дело сделано. И самое главное, этот хаос означает, что на этот раз они позволят всему идти своим чередом. К лучшему или худшему, они нашли временную линию, которую готовы сохранить хотя бы на некоторое время, и готовы дать Эрин покой. Эта идея почти пьянит. Покой. Каким славным и невозможным кажется это слово.
Покой.
Опираясь на руки, Эрин подтаскивает свое практически обескровленное тело к Руке славы. Она достает из кармана спички, подносит их к пальцам и смотрит, как свеча снова разгорается. Веки такие тяжелые. Она так устала. Но все же она улыбается, когда огонь перекидывается на ближайший стол, когда пламя поглощает шелковую веревку, которой был связан Роджер, а затем переходит на дерево, пожирая его жадными глотками. Пламя, зажженное от Руки славы, не оставит почти ничего. Но самое замечательное, что, пока Рука славы горит, никто не заметит пожара. Никто не придет потушить огонь.
Все сгорит.
Она закрывает глаза, пока пламя еще не успело до нее добраться. Улыбающийся Даррен протягивает руки ей навстречу, он уведет ее далеко-далеко, куда-то, где лучше, чем здесь, куда-то, где они будут вместе. Впервые с тех пор, как она начала понимать, какой в ее жизни смысл, Эрин позволяет себе откликнуться на зов.
К тому времени, как пламя охватывает ее, она уже давным-давно ушла.
Когда они выбираются из кукурузы, их спины внезапно обдает странным жаром. Они поворачиваются и видят, что сарай превратился в пылающую башню, а кукуруза – в огненный маяк, освещающий небо. Целое мгновение они недоумевающе смотрят на это зрелище.
– Эрин, – говорит Роджер, и на его глаза наворачиваются слезы, которые он не умеет пролить. – Она не… – Его голос прерывается. Они могли ее спасти. И все еще могут, когда поймут, как перезапустить вселенную. В последний раз.
Но не сегодня.
– У нее была Рука славы, – говорит Доджер. – Ей всегда нравилось разжигать большие костры.
Роджер смеется и не может остановиться, да и не особо старается. Доджер смотрит на него, на отблески огня, пляшущие на его лице. Затем, ни слова не говоря, протягивает руку Ким, которая так же молча берет ее и держит крепко, не отпуская.
Они должны понять, кто они есть. Они должны понять, что это значит. У них впереди так много дел, и среди этих дел так мало ясных, понятных и простых. Но, когда пламя подсвечивает кукурузу, мир приобретает оттенок ртути, а искры от этого всепоглощающего пламени напоминают невероятную дорогу, ведущую вверх, все выше и выше, в бесконечное и всепрощающее небо.
– Куда пойдем?
– Куда захочешь.
– Ты останешься со мной?
Эйвери взял Циб за руку. Она не отняла руки, и их пальцы переплелись, словно корни деревьев, так плотно, что их уже невозможно было распутать.
– Навсегда, – ответил он.
И они пошли. Невероятная дорога ждала их.