Доджер приходит в себя в незнакомой комнате; она обнажена и связана шелковыми веревками. Она лежит на спине: взгляд упирается в потолок, представляющий собой идеальную астрономическую карту ночного неба. Доджер закрывает глаза.
– Роджер?
– Я здесь.
Голос одновременно и близкий, и далекий. Она открывает глаза, разрывая их короткую связь, поворачивает голову (вертеть головой – единственное доступное ей сейчас движение) и обнаруживает, что Роджер лежит на столе – видимо, на таком же лежит и она сама. Так же как она, Роджер обнажен. Так же как она, связан шелковыми веревками. Его тело расписано ртутными рунами – надо полагать, так же как и ее. Она прищуривается. Она не знает значения этих рун, но может видеть их математическую составляющую, и та неумолимо приводит к нулю.
– Почему мы еще живы?
– Потому что мы – Доктрина.
Доджер молчит. Роджер подавляет импульсивный вздох. Она тормозит не нарочно: она действительно не понимает. Хотел бы он тоже не понимать.
– Мы обладаем Доктриной, а эти дети у Рида – нет. Если он нас убьет, мы заберем Доктрину с собой, и ему придется начинать все сначала.
Растить новое поколение… чего? Научных объектов? Детей? Клонов? Неважно. Либо они покончат с этим здесь и сейчас, либо обрекут другую серию детей – таких же, какими они сами были когда-то, – разыгрывать эту маленькую трагедию снова и снова. Вечно.
– А, – голос Доджер звучит слабо. – Чтобы суметь добавить, ему сперва нужно вычесть, а не просто стереть нас с доски.
– Да. Ты видишь, как я связан?
Доджер отвечает вопросом на вопрос:
– А я исписана странными загогулинами?
– Да, – отвечает он.
– Что они значат?
Он довольно далеко от нее, и она не может толком различить выражение его лица, но все-таки может уловить вспышку страха, когда он отвечает:
– Усечение, удаление, извлечение. Я был в сознании, когда они это на нас рисовали.
– Для меня все это означает «ноль». Он собирается использовать эти надписи, чтобы выкачать из нас Доктрину.
– Ага.
Он не упоминает, что видел, как они принесли ведро, полное того, что называют «алкагестом» – универсальным растворителем. Он может растворить все, даже универсальную постоянную.
Доджер этого не видела. Он не может слышать ее мысли, но он и так знает, о чем она думает: разве это так плохо – остаться без Доктрины? Они снова станут обычными людьми, какими были до того, как пошли за Эрин в несуществующее здание и решили уравнения вселенной. Она по-прежнему будет любить математику, а он будет любить слова. Они просто не будут связаны со всем этим на космическом уровне. Они избавятся друг от друга в своих головах и будут жить так, как им захочется, они будут людьми, а не идеями.
И хотя она так думает, она прекрасно понимает, что это невозможно. Расчеты неверны. Они не люди, которым каким-то образом досталась космическая сила логики и определений: они и есть эта сила, воплощенная кем-то, кому следовало бы подумать лучше, поступить лучше и быть лучше. Они – идеи, которым снилось, что они люди, и теперь они просыпаются, и уже слишком поздно становиться чем-то еще. У детей, которыми Рид хочет их заменить, еще есть шанс стать людьми. А у нее и Роджера… нет. Больше нет.
Она без вопросов понимает, что Роджер пришел к тому же самому заключению еще до того, как она очнулась; он просто ждал, когда она дойдет до этой мысли самостоятельно. Она закрывает глаза.
– Нужно выбираться отсюда.
– Есть идеи?
– Разве мы не представляем собой базовые силы вселенной?
– Ага, правда, к этому не прилагается начальный курс фокусов Пенна и Теллера.
В его голосе сквозит такое раздражение, что она даже смеется. Не открывая глаз, она говорит:
– Рид хочет разобрать нас на самые базовые составляющие, а затем внедрить их в тех, кого он приготовил нам на замену. И это закончится тем, что мы умрем, а они окажутся в полной заднице. Я бы не хотела, чтобы сумасшедший ученый что-то впихивал в меня только потому, что он думает, что это должно там быть. Мы наверняка можем что-то сделать.
– Можешь просчитать, как нам избавиться от веревок?
Доджер широко распахивает глаза. Около секунды она смотрит в потолок, а затем улыбается.
– Неплохая идея. Сейчас. – Она ерзает, пытаясь прощупать веревку, которой связана, затем снова смотрит на Роджера. – Смотри. Столы тридцать шесть дюймов в ширину и четыре в толщину. Это значит, что на один виток веревки вокруг стола, не учитывая нас, уходит восемьдесят дюймов. Добавляем сюда нашу геометрию…
Ее речь становится все быстрее и быстрее, так что Роджер уже не успевает воспринимать, что она говорит. Она всегда становится такой, когда дело касается математики, и он не станет ее перебивать, потому что способен считывать смысл того, что она имеет в виду, и в данном случае она говорит: «Я могу нас вытащить». Он наблюдает, как она изворачивается: чуть выдвигая плечо, на доли дюйма разводя руки в стороны. Она даже не касается узлов, чтобы освободиться, она задействует физику веревок и математику ситуации в целом. Он не уверен, что это сработает. Это кажется невозможным. Но разве хоть что-то из того, что они уже сделали, было возможно?
Вот что значит проявиться. Он начинает понимать, как они смогут жить в этом мире, когда все это закончится. Магия не обязательно должна быть искрометной и зрелищной. Иногда эффективнее всего действовать тонко.
– Теперь потянуть и… ха! – Доджер садится, веревки соскальзывают с нее вниз. Она обнажена и покрыта серебряными рунами, но это все мелочи по сравнению с тем, что она свободна.
Роджер отводит глаза, когда она бросается к нему, и старается не смотреть на нее, пока она его развязывает. Затем он садится, и они осматриваются. Комната больше, чем кажется на первый взгляд; пол разрисован созвездиями – своеобразное отражение звездного неба над головой. Стены украшены витражами, на которых изображены сцены из книжек Бейкер, но слегка измененные. Король кубков в одной руке держит жезл, а в другой – чашу. Принцесса-кукушка по-прежнему пепельно-серая, но она укутана в мантию противоборствующего волшебника, а цвет ее кожи – явный признак химического отравления, по телу пошли волдыри от прикосновений к вещам, которые ей не следовало красть.
На всех витражах Эйвери и Циб – ученики, получающие знания под руководством наставника. Вода, пробегая сквозь их руки, превращается в кровь, пыль – в воздух. Может быть, ему просто нужно было… попросить… и веревки превратились бы в ветер и небытие.
– Нам нужно перестать думать, что есть какие-то правила, – говорит он.
– Эти люди – вконец ненормальные, и я хочу обратно свою одежду, – говорит Доджер.
– Согласен, – говорит Роджер. – Выход здесь. Пойдем.
Они быстро пересекают комнату. Идти, не глядя друг на друга, удивительно легко – они просто моргают по очереди, и это позволяет им оставаться в настоящем, не рискуя увидеть то, чего видеть не следует.
Когда они уже почти доходят до двери, та вдруг открывается, пропуская Ли Барроу: у нее в руках хирургическая пила, на лице – оскал скелета.
– Вы куда-то собрались? – спрашивает она олеандрово-медовым голосом, в котором слышны отголоски самых ядовитых стихов, которые когда-либо знал этот мир. – Ложитесь. Если ляжете, будет не так больно.
Доджер отрывается от брата. Доджер, которая всегда жила так, словно шла в атаку, которая в каждой возможности видела шанс побороться за доминирование и победить. Она врезается плечом в грудь Ли, и обе падают на пол, превращаясь в копошащуюся груду конечностей, в том числе смертоносных: Ли размахивает пилой, пытаясь достать Доджер и не порезаться самой.
– Хватит! – кричит Роджер, но сам не верит, что это сработает, не здесь, не на этой женщине, которая всегда была чудовищем в глубине его сознания – с самого рождения, с тех пор как пришла в его дом и угрожала всему, что его тогда окружало. Он не верит, что это сработает, он все еще сживается со своей оболочкой, и перед лицом его сомнения ничего не происходит. Ли продолжает двигаться. Доджер, на которую не распространялась его команда, продолжает бороться.
– Беги! – кричит Доджер.
Он знает, что она не просит бросить ее, эта просьба, высказанная здесь и сейчас, – это крик о помощи: он должен найти способ спасти их обоих. Он колеблется достаточно долго, чтобы Ли успела пустить первую кровь, а затем бежит вглубь молчаливого комплекса в поисках ответов.
Здесь все незнакомо. И все знакомо. Дежавю, определившее всю его жизнь, преследует его в каждом коридоре, даже там, куда точно не принесли бы младенца. Он уже видел это место в других временных линиях, во время других попыток проявиться. Сколько же раз они якобы «побеждали», только чтобы последовать за Эрин в этот мрак и умереть здесь, в нескольких милях под полями золотой кукурузы?..
И тут кто-то выбегает прямо на него, и он успевает затормозить за пару секунд до столкновения с девочкой-подростком с волосами такого удивительного оттенка, что создается впечатление, что она просто выросла из кукурузы. Поняв, что он голый, она издает тонкий писк, ее щеки загораются красным, и она пытается юркнуть мимо него. Но он успевает схватить ее за руку.
– Кто ты? – требовательно спрашивает он.
– Кимберли, – отвечает она. – Пожалуйста. Мне нужно найти брата.
Ну конечно.
– Его зовут Тимоти, да?
Она удивленно распахивает глаза и кивает.
– Я Роджер. Моя сестра, Доджер, сражается с женщиной, которую мы считали мертвой. Мне нужно остановить эту женщину. Можешь мне помочь?
Широко раскрытые глаза смотрят настороженно.
– Ты – это они. Те, кто украл Доктрину.
– Нет, солнышко, мы не крали. Мы ее заслужили, и мы хотим вас спасти. Конечно, если ты не хочешь всю жизнь провести вот так. – Он обводит свободной рукой мрачный коридор. – Если мы уберемся отсюда, то и вы с нами. Вы просто дети. Вы заслуживаете шанса стать чем-то бóльшим, чем все на свете.
– Та женщина сказала то же самое, а потом украла мою свечу.
Та женщина…
– Ты видела Эрин? Ты дала ей Руку славы?
Господи, когда только все это обрело смысл? Когда из этого стал строиться обычный разговор посреди белого дня?
Кимберли напряженно кивает. Роджер вздыхает.
– Ладно. Эрин… сделает то, что сделает Эрин. А сейчас нам очень нужно спасти мою сестру. Можешь мне помочь?
– Мистер Рид говорит, что, когда мы станем Доктриной, мы не будем нуждаться ни в чьей помощи.
– Мистер Рид ошибается, – говорит Роджер. – Вам всегда будет кто-то нужен. Пожалуйста. Позволь мне быть тем, кому ты нужна сейчас.
– Ладно, – шепчет она.
Он ее отпускает. Она протягивает ему ладонь, и он берет ее, слегка вздрогнув от небольшого разряда, пробежавшего между ними. Это не то же самое, что пространство, возникающее между ним и Доджер, но этого достаточно, чтобы знать, что эта девочка – такая же, как они; она и ее брат – оба такие же, и их следует защищать любой ценой.
– Кажется, моя семья только что стала немного больше, – говорит он и позволяет ей вести себя в темноту.
Немного погодя они переходят на бег.
Доджер и Ли катаются по полу почти с минуту, когда хирургическая пила прочерчивает яркую кровоточащую полосу по спине Доджер, и та, вырвавшись, отступает на безопасное расстояние.
Ли смеется – она в восторге от этого захватывающего нарушения первоначального плана.
– Ах, кукушечка, ты такое чудо, такое наслаждение и такая досада, – говорит она, перекладывая пилу в другую руку. Капля крови падает ей на запястье. Она подносит руку ко рту, проводит языком и улыбается. – Разбирать тебя на части будет сплошным удовольствием.
– Держись от меня подальше.
Доджер продолжает отступать. Ей нужно время сделать расчеты, время обнаружить числа, которые ее освободят. Роджер говорит, что нужно забыть о правилах, но именно правила заставляют числа работать. Так что правила всегда останутся при ней. Возможно, это к лучшему. Без них она бы перекроила все на свете, лишь бы Роджер был счастлив.
Вдоль стен расположено алхимическое оборудование, которое они не заметили в спешке. Длинные столы, заставленные склянками и мензурками, различными инструментами алхимического ремесла. Но ножей нет. Нет подходящих ножовок или топоров. Она хватает несколько склянок и, прижимая их к груди, продолжает пятиться. Ли продолжает наступать, и Доджер, с неосознанной легкостью рассчитав траекторию, швыряет в нее склянки. Они бьют Ли по груди и плечам и разбиваются, но Ли только громче смеется.
– В самом деле? Вот как ты со мной дерешься? Бьешь посуду и веришь, что добро победит? Эта история никогда не была про добро и зло. Она про силу и власть. Про тех, кто ими обладает, а кто нет. Кто знает, как ими пользоваться. Прямо сейчас ты обладаешь такой силой, о которой только можно мечтать, но не знаешь, что с ней делать. Есть тысячи способов, как Доктрина могла бы вывести тебя из этой комнаты, но у тебя не хватает ума найти самостоятельно даже один. Ты – воплощенная сила, лежащая в основе вселенной, но все, на что ты способна, – швырнуть в меня пару склянок.
Доджер продолжает отступать. Ударившись обо что-то пяткой, она рискует взглянуть, что там, и обнаруживает, что едва не наступила в ведро с прозрачной жидкостью. Несомненно, это вода или чистящее средство. Если бы она была одна, она бы воспользовалась этой возможностью и смыла бы надписи с кожи, хотя бы ненадолго замедлив ритуал, частью которого они должны были стать. Но она не одна, и Ли наступает.
– У тебя плохо с математикой, и я это так не оставлю, я еще много чего могу швырнуть, – говорит Доджер и, схватив ведро, едва обратив внимание на стройные цепочки алхимических символов, выгравированных по его периметру, выливает его содержимое на атакующую ее женщину.
(Она дитя страны Под-и-Над, но здесь сходится не одна история: за ней стоят попавшие в ловушку девочки, швыряющие ведра с жидкостью в ведьм в стране Оз, а слово «ведьма», если свести все к истокам, – всего лишь другой способ сказать «алхимик»; за движением Доджер стоит традиция, даже если она сама не осознает, что делает, даже если ее руки направляют все Дороти в клетчатых платьях и серебряных туфельках, которые были здесь до нее, все Циб с их спутанными волосами и сердцами, занятыми мальчиком с похоронной улыбкой, которым не удалось зайти так далеко.)
Алхимия стремится овладеть тремя сокровищами: трансмутацией базовых материалов, созданием панацеи и дистилляцией алкагеста – универсального средства, которое может растворить практически все. Бейкер завладела всеми тремя и нашла более легкий способ извлекать их из застенков этого мира. Для такого грандиозного дела, как создание носителя универсальной силы или извлечение этой силы из нежелательного носителя, требовались все три.
Ведро выпадает из внезапно ослабевших пальцев Доджер. Несколько капель жидкости вылетают из ведра, когда оно ударяется об пол, и Доджер бессознательно прослеживает их траекторию, отступив назад, чтобы раствор ее не коснулся. Ли, с ног до головы облитой алкагестом, повезло меньше. Она растворяется и кричит. Доджер отступает еще дальше и думает, что этот звук, этот вопль дюжины женщин, окончательно сведенных в могилу, будет стоять у нее в ушах до самой смерти.
– Доджер!
Повернувшись на голос, она видит стоящую в дверях Эрин, Эрин с только что погасшей, еще дымящейся Рукой славы, и Доджер еще никогда в жизни не была так рада кого-нибудь видеть.
– Я ее убила, – говорит она ошеломленно. – Она… она расплавилась. Я ее расплавила. – Она хватается за живот. – Кажется, меня сейчас стошнит.
– Не надо, – говорит Эрин. – Где твой брат? Нам нужно вытащить вас отсюда.
– Он отправился за помощью. Вернется в любую секунду.
– Отлично. Ищем твою одежду и уходим. Это была ужасная идея. Мне очень жаль. Я… – Эрин замолкает, беззвучно открывая рот.
Доджер видит, как из груди Эрин, разрывая рубашку, выходит нож, и кричит, кричит, а доктор Рид отпихивает от себя живое (умирающее) воплощение Порядка, словно мешок с мусором. Она продолжает кричать, когда он, переступив порог, практически безо всякого интереса глядит на дымящиеся останки своего заместителя.
– Ты убила Ли, – говорит он. – Очаровательно. Не ожидал, что у кого-то из вас достанет на это сил и решимости. В некотором смысле ты оказала мне услугу. Она метила выше, чем ей было положено, но мне было бы трудно ее убить. Мы слишком похожи.
Доджер перестает кричать. Рид улыбается.
– Так-то лучше, – говорит он. – Итак, на чем мы остановились?
Доджер пятится к верстакам. Вряд ли стоит надеяться, что где-то завалялось еще одно ведро кислоты, поэтому она хватает две мензурки и держит их, будто бейсбольные мячи, приготовившись к броску (шансы твердят, что ей вряд ли попадутся два смертоносных оружия в одной комнате, но шансы – это ее поле для игр, и, если она как следует ими раскинет, этот человек умрет).
– Держись от меня подальше, на хрен! – рычит она.
Рид смотрит на мензурки, нервно сузив глаза.
– Так ты разговариваешь со своим отцом?
– Ты мне не отец.
– Ну как же. Я тебя создал. Вылепил кусочек за кусочком, частица за частицей. Я вложил половину базового материала, чтобы вырастить тело, которое ты занимаешь. О, не смотри так, будто это тебя шокирует. Ты же знала, что ты человек – на каком-то уровне. Или ты думала, что мы вас прорастили из семечка?
Рид делает шаг вперед.
Доджер делает шаг назад.
– Мне все равно, был ли ты донором спермы. Это не делает тебя моим отцом. А теперь убирайся отсюда, пока я не лишила тебя имеющейся геометрии.
– Доджер, Доджер, Доджер. – Он качает головой, укоризненно прищелкивая языком. – Я дал тебе имя, знаешь ли. Я сделал тебя и дал тебе имя, так что по стандартам любой империи, которая когда-либо возникала в этом мире, ты – моя. Ты принадлежишь мне душой и телом, и ты задолжала мне этот яркий свет, который ты держишь в плену у себя в груди. Он не твой и не должен был стать твоим.
– Если он не должен был стать моим, почему же он выбрал меня?
Рид хмурится.
– Он не выбирал. Это ты его как-то заполучила. Он должен был достаться другой девочке. Хорошей девочке. Послушной девочке. Думаю, она бы тебе понравилась. У вас много общего.
– Кроме наличия штанов, что немножко жутковато, пока ты продолжаешь настаивать, что мы твои дети, – раздается голос Роджера, и этот голос – благодать и спасение. Доджер уже не смотрит на Рида, она смотрит на своего брата, стоящего на пороге, и бледную испуганную девочку рядом с ним. Он где-то нашел тренировочные штаны. На его голой груди все еще видны ртутные и золотые символы.
И он держит пистолет.
Увидев пистолет, Рид замирает. Затем неожиданно примирительно поднимает руки, но этот жест портит окровавленный нож.
– А сейчас, сынок, давай не будем делать ничего такого, о чем потом пожалеем.
– Например, не позволим тебе уйти? – Роджер заходит в комнату, не спуская глаз с доктора Рида. – Доджер, ты в порядке?
– Я только что расплавила женщину. А в остальном все норм.
– Мы все замарали руки. – Роджер качает головой. – Мы пришли сюда, только чтобы спасти этих детей. Но я хочу, чтобы ты знал, что мы были бы счастливы прожить всю жизнь, не зная, кто мы такие. Мы прожили бы прекрасную жизнь. Ты нас заставил. Это все сделал ты.
– Я последний живой ученик Бейкер, – говорит Рид. – Я единственный, кто помнит все ее учения, кто действительно понимает суть ее великой работы. Ты хочешь, чтобы все эти знания были утеряны?
Роджер колеблется. Затем блаженно улыбается.
– Надо было думать об этом до того, как ты сделал меня живым воплощением языка, – говорит он. – Ничто никогда не теряется. Оно просто переходит в иную форму, описываемую другим языком. А ты? Ты уже давно перестал существовать. Ты просто сказка без сказочника. Ты нам больше не нужен.
– Парень, тебе лучше остановиться прямо сейчас…
– Ты ненастоящий, – говорит Роджер и спускает курок.
Алхимические щиты, которые должны были остановить пулю, исчезли, превратились в фикцию, стерлись. Нет ничего, что могло бы помешать ее полету. Звук выстрела похож на вздох.
Струйка крови вытекает из дырки на лбу, и Джеймс Рид – сын, ученик и творение Асфодель Бейкер, величайшего алхимика своего времени, – падает и замирает. И все стихает.