Часом позже они покидают угасающий призрак купален Сатро; Доджер идет, опираясь на локоть брата. Глаза у нее закрыты – сейчас оба смотрят на мир его глазами. Им больше не нужно тянуться друг к другу, чтобы установить связь: достаточно просто закрыть глаза. Сейчас они не могут остаться наедине с собой: стоит только моргнуть, и другой уже здесь. Их не разделить, и одиночество им больше не грозит. Как и уединение. Но они подумают об этом позже, когда Доджер оправится, а Роджер придет в себя, – сейчас он слишком ошеломлен тем, как мир говорит с ним.
Они оба считали, что Роджер связан с языком, а Доджер – с математикой. Так было раньше. До того, как небо превратилось в ртуть, до того, как мир затрещал по швам, раскрылся и показал им свои тайны. Когда глаза открыты у Роджера, у всего есть имя, и он практически может видеть историю мира, разлитую в воздухе. Когда он закрывает глаза, а Доджер открывает свои, все вокруг – числа, окруженные надежным исчислением углов и площадей. К этому тоже нужно будет привыкнуть. Над этим нужно будет поработать.
Купальни за ними исчезают окончательно, возвращаясь к прежнему состоянию, в каком они пребывали последние десятилетия. Доджер, улыбаясь, опускает голову на плечо Роджера.
– Мне здесь понравилось, – говорит она. – Нам нужно сюда переехать.
– Мы не можем жить в гигантской ванной.
– Ну, тогда нужно найти что-нибудь похожее и жить там.
– Что-нибудь несуществующее?
– Что-нибудь, что существовало раньше, но на время перестало.
Роджер кивает.
– Все, что хочешь, Додж. Мы можем найти замок, сгоревший тысячу лет назад, и жить в нем, лишь бы ты была счастлива.
Она приоткрывает глаза и тоже кивает.
– Буду.
– Отлично.
Они направляются к пляжу, обходя коряги и камни, усеявшие берег. Скоро кто-нибудь их заметит и вызовет береговую охрану или что-нибудь в этом роде. Ему почти хочется, чтобы это случилось поскорее. Они замечательно прокатятся на лодке и отвезут Доджер куда-нибудь, где ей окажут помощь. Он уверен, что ее тело обрадуется переливанию крови, и точно знает, что подойдет в качестве донора. Осталось найти кого-нибудь с лишней иглой.
Они идут по берегу, вода заливает их обувь, и отчего-то они совсем не удивляются, когда груда водорослей оказывается телом девушки – этакой Офелией, лежащей среди морской пены.
– Доджер, ты можешь стоять самостоятельно?
– Могу попробовать, – отвечает она и, сделав шаг в сторону, открывает глаза и обхватывает себя за плечи. Она уже выглядит лучше. Щеки у нее чуть порозовели, и, когда он отодвигается, ее не шатает. Она восстанавливает себя: клетки просто делятся одна за другой, биология во многом – те же математические функции. Она поправится.
То же самое нельзя с уверенностью сказать об Эрин. Она бледна, но не той восковой бескровностью, что не так давно демонстрировала Доджер: кожа Эрин – слабого зеленоватого оттенка, как будто она слишком долго пробыла в темницах океана. Ее не разбудили человеческие голоса. Одежда у нее изодрана, но конечности кажутся прямыми и сильными, видимых повреждений нет.
– Эрин.
Роджер опускается на колени и нежно приподнимает ее голову с песка. Наблюдающая за братом Доджер наконец видит, что они действительно были любовниками, видит хрупкое гиперпространство, которое они создали между собой, прежде чем предательство Эрин навсегда его разрушило.
Роджер обхватывает пальцами череп Эрин, смотрит в ее закрытые глаза и улыбается, потому что он может видеть ее историю. Теперь он наконец ее понимает.
– Ты в порядке, – говорит он. – Открой глаза.
Ничто не может ему возразить: нет причин, по которым она не могла бы выжить при полученных травмах. Его слова предстают перед вселенной, и мгновение спустя вселенная с ним соглашается. Эрин открывает глаза. Она дважды моргает, а потом, всхлипнув, судорожно втягивает в себя гигантский глоток воздуха. Роджер убирает руки, когда Эрин закашливается и перекатывается на бок – ее рвет морской водой на песок.
Доджер наклоняет голову вбок.
– Ого, ты у нас теперь мертвых воскрешаешь? Шикарно.
– Эй, не ты ли была еле жива еще пятнадцать минут назад? Вот и помолчи.
– Сам помолчи, – говорит она с удовольствием и ухмыляется. Потом молча наблюдает, как Эрин продолжает тошнить: кажется, та уже исторгла из себя пол-океана. Гораздо больше того, что могло в нее поместиться, по крайней мере, выглядит именно так. Может быть, Роджер и правда может воскрешать мертвых.
Доджер покрепче обнимает себя за плечи и, дрожа, прикидывает, хорошо это или нет.
Наконец рвота заканчивается. Эрин неуверенно садится на песке и, откашлявшись, улыбается.
– Вы это сделали, – говорит она, глядя то на перемазанного в крови Роджера, то на промокшую от крови Доджер. – Вы проявились.
– И сейчас мы глазом не успеем моргнуть, как благодаря этому на всю ночь окажемся в камере, если не уберемся с этого пляжа, – говорит Доджер. – Кто-нибудь скоро вызовет береговую охрану, если уже не вызвал, а поскольку нас сейчас, скорее всего, разыскивают по подозрению в поджоге, кажется, что нас это не очень обрадует. Или я не права?
– Вы не понимаете, насколько для вас все изменилось, – говорит Эрин. Она переносит вес на ноги, и ей удается встать. Она выглядит слабой, как котенок. – Никто вас не арестует и не попытается отправить в тюрьму. Никто больше никогда даже не дотронется до вас против вашего желания.
Для девушки, которая, возможно, недавно утонула, она удивительно бодра. Роджер смотрит на нее, и тяжелое чувство ответственности пробирает его до самых костей. Это на его совести. Он сделал это, сделал ее, когда воззвал ее обратно из водяной могилы.
– Итак, все закончилось, – говорит он.
Эрин смотрит на него.
– Не совсем. Есть еще кое-кто, кто знает, что вы такое, знает, на что вы способны, и знает достаточно, чтобы хотеть причинить вам боль.
– Рид, – скорее выдыхает, чем говорит Доджер.
Эрин кивает.
– Он знает, что вы обрели себя. Ваше проявление – словно сигнальная ракета для тех, кто знает, за чем следить. Рид соберет свою армию. Если вы хотите выжить, если хотите остаться свободными, вы должны сами к нему отправиться. Вы должны остановить его.
– И что потом? – Несмотря на то что Доджер бледна и еле стоит на ногах, ее голос рассекает воздух, будто хлыст. – Проползти по еще одному подземелью? Победить еще одного дракона? Не смотри на меня так. Я была ботаником и играла в D&D. Просто ответь на вопрос. Если мы это сделаем, ты выставишь перед нами очередного босса или уже уйдешь на хрен и оставишь нас в покое?
– Это последний, – говорит Эрин. – Мы остановим его, и Под-и-Над будет в безопасности, по крайней мере, пока не объявится очередной мудак, который решит разрушить то, что создала Бейкер.
– Ну, если это случится, это будут не наши проблемы, – твердо говорит Роджер. – Мы сделаем это, потому что заслужили, чтобы нас оставили в покое. И после этого ты оставишь нас в покое. И сделаешь так, чтобы мы никогда тебя больше не видели.
– Добро. – Улыбка Эрин такая бледная и в ней столько зубов, что она напоминает оскал скелета. – Он ни за что не заметит нашего приближения.
Роджер смотрит на нее и надеется, что она права.
Эйвери и Циб, держась за руки, смотрели на великолепные башни Невозможного города. Они никогда не видели подобных зданий. Здания двигались, меняя форму, стиль и предназначение, подстраиваясь под людей, которые, словно сны, проходили по подвесным дорожкам между ними.
Рядом вздохнула Нив.
– Что случилось? – спросила Циб.
– Я жила здесь когда-то, – ответила Нив. – И больше уже никогда не буду.
– Почему?
– Потому что утонувшие девочки очень даже возможны, а Невозможный город принимает только невозможные сущности. Таких девочек, как я, слишком много, чтобы он мог быть для них домом…