Так много крови.
Роджер не знал, что может быть так много крови. Она повсюду: горячая, красная и горькая. Доджер стоит на коленях, зажимая рукой дыру в плече; ее широко раскрытые глаза остекленели. Выходит, что здесь – та точка, где малейшее изменение меняет все: длина слов – входные данные, которыми он снабдил Доджер, – определила ее положение у стены. Он понимает, что будь вычисления кое-где покороче – это могло бы ее уберечь, а чуть длиннее – и пуля попала бы прямо в сердце. Все это слишком сложно. Им не выиграть.
Его собственное сердце сбивается с ритма, отвечая на волны боли, окутывающие Доджер. Он продержится дольше нее – глубоко внутри он чувствует, что всегда держится дольше, когда ранена она; что так и должно быть, иначе у них не было бы ни единого шанса выжить, – но, если она умрет, он протянет недолго. Они идут по невероятной дороге вместе, до самого конца.
Доджер не шевелится. Она просто стоит на коленях, кровь бежит от плеча по руке и впитывается в джинсы, и они умрут здесь.
Нет, не обязательно. Он всегда может сказать ей, чтобы она отправила их обратно. Эрин выразилась достаточно ясно. Он знает, что именно нужно сказать, какие инструкции выдать; он может вытащить их отсюда.
Доджер поднимает голову.
– Ничего себе, – говорит она сиплым от боли голосом. – Ужасно больно. То есть ничего себе. Не подозревала, что будет так больно. Мне нужно… добавить это… в уравнение… Роджер?
– Додж.
Он наконец отмирает и спешит ее подхватить. Так много крови. Она повсюду. Они оба перемажутся в крови, но ему все равно, ему все равно, потому что это Доджер истекает кровью: это она превращает все в ярко-красное, как ее волосы (нет, оттенок более красный, чересчур красный – сейчас он отличает цвета друг от друга так же ясно, как день от ночи, и впервые ему все равно).
– Скажи мне закончить.
Он замирает. Это не тот приказ, который он собирался отдать. Может ли он отдать два приказа одновременно? Если он прикажет ей закончить уравнение, проживет ли она достаточно долго, чтобы перезапустить временную линию? У них тоже есть свой предел.
– Пожалуйста. – Она закрывает глаза, морщась от боли. – Мне больно. Я не могу сосредоточиться. Ты можешь заставить меня сосредоточиться. Пожалуйста. Я почти закончила. Я уже вижу окончательную формулу. Я вижу… Я знаю, как закончить. Не думаю, что я когда-либо была настолько близка к тому, чтобы закончить.
Роджер медлит.
– Ты помнишь, как мы были здесь раньше?
– Нет, но математика помнит. Это зашито в комплексных числах. Они резонируют там, где незаконченные уравнения влияют на взаимное расположение чисел… Пожалуйста. Мне кажется, я смогу закончить.
Если он сделает, как она просит, это убьет ее. Он это знает. Возможно, он убьет их обоих. Или же спасет их обоих.
– Хорошо, – мягко говорит он. – Посмотри на меня.
Доджер открывает глаза.
– Найди решение, Доджер. Это приказ. Это команда. Это требование. Найди решение.
Она улыбается, даже когда ее глаза стекленеют – уже не просто от боли. Маркер пришел в негодность, так что она не пытается его подобрать; она макает пальцы в собственную кровь и начинает писать на стене, как ребенок; поначалу медленно, затем все быстрее, когда приказ и собственная природа берут вверх.
Выпрямившись, Роджер встает на ноги. Ему нужно выторговать для нее время, а необходимой валюты почти не осталось. Но кое-что у него есть.
Перепачканный кровью сестры, потрясенный до глубины души своим решением, он идет к двери, открывает ее и выходит в купальни.
Мгновение – и он может оценить обстановку. Вот Эрин – ей не дает сдвинуться с места гора мышц. Вот мертвый мужчина на полу. Вот миниатюрная улыбающаяся женщина, которая выглядит так, будто только что вышла с конкурса красоты или из фильма ужасов; ее пистолет направлен в грудь Эрин. Он знает, что Эрин видит его, не может не видеть. Она не выдает его. Ресницы не дрогнули, глаза не распахнулись. Она завела их так далеко, зная, что ее смерть может стать последней монетой для оплаты услуг паромщика, так что сейчас она точно не дрогнет. В этом есть что-то благородное. Но, что более важно, в этом есть и что-то глупое. Роджер хочет, чтобы она их выдала. Но, видимо, кое-что придется сделать самому.
– Эгей! – зовет он, семафоря «вот он я». – Что это вы там делаете?
Королева красоты поворачивается. Ему чудом удается не отшатнуться. Да, она прекрасна, но глаза у нее мертвые, такие холодные и пустые, что он может видеть в них отражение умирающих звезд даже с такого расстояния. И он уже встречался с ней: когда был ребенком, когда она пришла, чтобы запугать его и заставить отказаться от сестры. До этого момента он не верил по-настоящему, что родители его предали, но эта женщина – живое доказательство. И всегда им была.
Она хмурится.
– Роджер? – спрашивает она.
(Глубоко внутри, на самом краю сознания, он помнит этот голос. На каком-то уровне он помнит каждый голос, который когда-либо слышал, потому что голос – это часть языка. Этот голос был первым, который содержал этот мир. Этот голос извлек его из чрева матери и сказал: «О, думаю, ты сгодишься», – как будто он был инструментом, куском мяса, а не человеческим ребенком. Та его часть, которая никогда не забывала Ли Барроу, пытается забиться подальше перед лицом того, что он собирается сделать, и он с радостью ее отпускает. Иногда незнание – лучший помощник.)
– Ай-ай, – говорит он максимально безразличным тоном, нажимая на гласные со всем новоанглийским презрением. – Кажется, у вас моя подруга. Я бы предпочел, чтобы вы в нее не стреляли.
– Кто – Эрин? – Ли машет в сторону пленницы дулом пистолета. – Она не твоя подруга. Она годами приглядывала за вами по моему приказу. Тебе ведь это известно? Она никогда не была тебе другом, никогда тебя не любила, ей всегда было все равно, что с тобой случится. Она просто ждала того дня, когда я прикажу ей спустить курок.
– Роджер, убирайся отсюда, – рычит Эрин, пытаясь вырваться из рук голема. Но он держит ее крепко, ладони – как кандалы, руки – как цепи. Она не может вырваться из его хватки. И никогда не могла. – Беги!
(и они уже были здесь, совершенно точно были здесь, Эрин схватили, Роджер вышел просить медицинской помощи – но нет, они еще не были здесь, потому что он не собирается ни о чем просить; в первый раз он ни о чем не просит)
– Прости, Эрин, я не собираюсь убегать, – откликается он и сосредотачивается на Ли. – Похоже, в какой-то момент она переметнулась на другую сторону. Может быть, когда ты отправила ее спать со мной, и это затянулось на семь лет. Даже самый лучший агент начнет колебаться, если станет настолько близок с объектом. Позволь ей уйти. Отпусти ее. Если ты это сделаешь, мы подумаем и, может быть, разрешим тебе сдаться.
Эрин удивленно распахивает глаза. Пистолет Ли наконец-то перемещается на него.
– Ах ты, маленький глупенький Галка Джек, – говорит она почти ласково и спускает курок.
– Мимо! – кричит Роджер, уклоняясь от пули, которая со свистом пролетает мимо его головы, не нанеся никакого вреда.
Нахмурившись, Ли стреляет снова, и…
– Мимо! – снова кричит он, и пуля снова пролетает мимо. Роджер ухмыляется, продолжая играючи уклоняться от вероятной линии огня. – Никак не попадешь, да? Пули тебя не слушаются? – подначивает он. – Мы проявились. Сдавайся, пока еще можешь.
– Вы не проявились! – Ли кипит от злости. – Вы ходите по самому краю океана и скоро пойдете ко дну. Если вы проявились, то где же твоя сестра? Она истекает кровью в комнате, которой не существует, и, как только она умрет, ты потеряешь силу. Если вообще выживешь. Но я надеюсь, ты выживешь. Я хочу разобрать тебя по кусочкам, пока ты еще сможешь смотреть мне в глаза.
Ли опять стреляет. И опять промахивается. Но пуля попадает в стену. И проходит сквозь нее. А с другой стороны стены Доджер.
Роджер колеблется. Он не может ей помочь. Если он сейчас вернется, это только отвлечет ее, даст ей лишний повод для беспокойства, и – она его не зовет. А Эрин он может спасти, если попытается.
– Ну так разбери меня на кусочки прямо сейчас, что тебе мешает?
– Ей не нравится, когда мясо сопротивляется, – говорит Эрин. – Вот почему с ней охотно работают только те, кто сделан из грязи. – Она пинает того, кто ее держит, по ноге.
Только сейчас Роджер замечает странную гладкость его кожи, пустоту глаз. Он создан алхимиком, он вовсе не человек. Доджер тоже создана алхимиком. И Эрин. И Роджер. Тогда кто они?
Ли переводит внимание на свою пленницу, сузив глаза и дрожа от ярости.
– Ну все. Прости, дорогая, но ты уволена.
Она перемещает руку, на сей раз пистолет смотрит Эрин в лоб. Пуля с такого расстояния… У Эрин нет шансов выжить. Нет шансов. Разве что…
Роджер закрывает глаза.
– Додж, нужна твоя помощь, – говорит он тихо и быстро. Он сбивает ее с мысли. Он понимает это, и ему очень жаль, но обстоятельства не терпят. – Ли удерживает Эрин у дальней стены. Между ней и мной много воды. Я на другой секции пола. Можем мы… отпустить тот кусок?
– Покажи.
Он открывает глаза. Что-то мерцает перед его взглядом, возникает чувство, будто кто-то еще смотрит его глазами (ощущалось ли это когда-нибудь настолько сильно? Было ли когда-нибудь так же легко знать, что он не один, что один становится двумя, а два становятся не просто количеством, а неизбежностью?), и затем, так тихо, что это едва можно назвать шепотом, она говорит:
– Нет. Держись.
Стены в купальнях не гладкие. Они покрыты тонкой филигранью, рубчиками и выступами – привычная изысканность для бань, предназначенных удивлять и развлекать несметное количество народа. Роджер подпрыгивает и, крепко ухватившись за ближайший выступ на стене, повисает на нем. Детское развлечение – болтаться на пальцах. Были времена, когда он часами мог забавляться таким образом: подпрыгнуть и висеть, пока не устанет, а потом спрыгнуть обратно. На этот раз ему нельзя упасть. Ощущение, что Доджер смотрит его глазами, исчезает.
Вместе с этим ощущением исчезает пол.
Не секция пола, не его кусок или часть – нет. Это потребовало бы слишком тонкой работы. А сейчас не время для тонкостей. Сейчас время грубой силы. Пол исчезает целиком, обнажая далекие бетонные развалины – все, что действительно осталось от купален Сатро, – и холодный жестокий океан, бьющийся о берег. Эрин успевает закричать. Тот, кто ее держит, падает без единого звука. А Ли…
Ли поворачивается и, падая, смотрит на него взглядом, полным яда. Она врезается в волны и исчезает. Они все исчезают. Роджер остается один; он висит на пальцах над далеким каменистым берегом.
– Доджер! – вопит он. Волны с грохотом обрушиваются на берег, охотно поглощая его голос. Это его не останавливает. – Верни пол на место! Их больше нет, ты должна вернуть пол на место!
Ртутное сияние возвращается, отливая робким золотом. Затем золото берет верх над серебром, и пол возвращается, как и в первый раз, постепенно разрастаясь по спирали фрактальным цветком. Затем сияние исчезает, и на его месте возникают бетон, ковер и глубокие колодцы пустых бассейнов.
Роджер осторожно тянет ногу и пробует пол на прочность. Тот выдерживает его вес не хуже, чем можно ожидать от хорошей постройки. Роджер полностью отпускает стену, и пол выдерживает.
Эрин больше нет. Ему должно быть хуже от этой мысли. Он должен чувствовать больше, должен чувствовать хоть что-то. Но он… просто цепенеет, как будто то, что ее нет, – это неизбежное звено в цепочке, печальное, да, и даже душераздирающее, но не более и не менее трагичное, чем все остальное, что с ними случилось. Может быть, он плохой человек. Может быть, он всегда был плохим человеком, просто мир наконец сумел это до него донести. Или, может быть, тяжесть того, что они сделали здесь сегодня, настигнет его однажды ночью где-нибудь через месяц, вырвет его из крепкого сна, и перед глазами встанет выражение покорности на лице той, которую он любил – думал, что любит: с этим выражением она падала навстречу смерти в глубокие беспросветные воды Тихого океана. Но это все в будущем. А будущее – это владения Доджер.
Доджер. Он распахивает глаза и сразу их закрывает.
– Додж?
Ответа нет.
Он вспоминает, что нужно открыть глаза, и срывается на бег.
Помещение, где он оставил свою сестру с ее математикой, превратилось в комнату ужасов. Повсюду кровь. На стенах, на потолке, на полу, там, где никогда не должно быть крови. Это блистательный, яростный красный цвет, такой красный, что режет глаза, как будто выбивает на них татуировки. И посреди всего этого – Доджер.
Она никогда еще не выглядела настолько маленькой и бледной. На фоне всей этой крови кажется невозможным, чтобы она была такой бледной. Она должна быть розовым садом, высыхающим сотнями разных тончайших оттенков красного. Но она – кость, воск и стеатит, она – снег, зубы и гусиные перья. В ее коже вообще нет ни капли цвета. Ее волосы выглядят почти оскорбительно яркими на фоне ее лица.
Роджер бросается к ней. Он знает подходящие слова: обескровливание, кровотечение, гиповолемия, – но он никогда не понимал их так, как сейчас, как реально существующие вещи, коварные, готовые к прыжку, словно ядовитые змеи. Слова могут утешить его. Слова могут быть единственным, что его утешит. Но они не могут сделать мир лучше.
А может быть, и могут. Купальни Сатро все еще окружают его, крепкие и реальные. Он еще жив. Эрин сказала, что, если Доджер умрет, он тоже умрет, и он верит ей, потому что хорошо помнит тот кошмарный день, когда Доджер пыталась покинуть этот мир. На периферии зрения появляются небольшие черные точки – такие же, как тогда, перед припадками, но они пока маленькие, еле заметные. Она уходит. Но еще не ушла. Еще нет.
Он падает на колени рядом с ней. Кровь такая густая, что хлюпает, как джем на тосте, – студенистая, теплая и какая-то непристойная. Он сглатывает подступившую тошноту и берет Доджер на руки. Она такая неподвижная. Такая холодная.
Но стены… Стены исписаны уравнениями. Нет, не уравнениями. Уравнением – одной единой строкой формул и функций, ведущей к неизбежной сумме. Оно прекрасно. Роджер не понимает его, но все же знает, что оно прекрасно. Доджер свела весь мир, происходящее с ними, их самих к одной комнате, заполненной быстрыми мистическими символами, которые для нее всегда были равнозначны реальности.
– Вау, – шепчет он, опуская на нее взгляд. – Ты закончила. Додж, ты закончила. Ты все сделала. Ты закончила. Теперь очнись, ладно? Ты закончила, а значит, ты очнешься, и мы победим.
Она все еще без сознания.
Он слегка тормошит ее. Просто не может удержаться.
– Давай же. Мне нужно, чтобы ты рассказала мне, что все это значит. Мне нужно, чтобы ты прочитала его для меня. Вставай.
Она не двигается, не реагирует, вообще ничего не делает, просто лежит у него на руках и продолжает истекать кровью, с каждой секундой становясь еще холоднее и бледнее. Очевидно, что ей отведено не так много секунд, и, когда она умрет, он тоже умрет. Он должен перезапустить время. Он должен сказать ей, чтобы она вернула их в прошлое. Они могут сделать новый заход, они могут сделать новую попытку, и, может быть, в следующий раз…
Может быть, в следующий раз они снова окажутся ровно в этой точке со всеми призраками прошлого, которые следуют за ними по пятам, и ошибками, совершенными во второй, или сотый, или двухсотый раз. Нет. Он не может. Наверное, было бы правильно это сделать, но он не может.
Доджер досталась математика. Ему – слова. Так это должно было работать, верно? Он снова смотрит на стену: на цифры и символы, которые почти ничего для него не значат, – а затем переводит дыхание. Когда-то они уже так делали. Он знает, что от него требуется. Он знает, каковы могут быть последствия. Но это не значит, что у него есть выбор.
– Свет, – читает он, позволяя символам на стене рассказать ему, чем они хотят быть, что они хотят значить. – Это свет в темноте, свет, определяемый собственным отсутствием и по определению становящийся тьмой; вес, масса, окончание пустоты…
Он читает, и здание содрогается, становясь эпицентром собственного бесконечного землетрясения. Стены светятся золотом, а небо наливается пылающим ртутным блеском, и маяк вырастает все выше, и выше, и выше, до самых небес, в бескрайнее небо.
Посмотрите.
Посмотрите.
Посмотрите на мальчика из Кембриджа, штат Массачусетс, всегда слишком тощего, уже настолько уставшего, что он едва может двигаться. Он не пострадал в схватке, но это неважно; он все равно ранен. Он держит тело сестры, и если она и жива, то едва-едва, от смерти ее отделяет тончайшая грань. Его одежда пропитана ее кровью. Его руки болят от осколков и от собственной неподвижности, ведь, может быть, пара движений, и он мог бы спасти ее, а тем самым спасти и себя.
Посмотрите на девочку из Пало-Альто, штат Калифорния, настолько неподвижную, что сразу ясно, как она близка к переходу от человека к воспоминанию о нем. Она смята и отброшена в сторону, измученная собственными попытками стать чем-то большим, чем просто следствием. Рана на плече покрылась корочкой и больше не кровоточит. Но это неважно. Ущерба было более чем достаточно, чтобы подвести ее к самому краю и за край, к тому, что ждет по ту сторону. Она готова вернуться в Под-и-Над кладбищенской тропой. Она знает, что, когда уйдет, уйдет не одна.
Роджер все читает и читает, рассказывая историю надписей на стене, и это само по себе восходит к рождению человечества, к обезьяне, которая начала рассказывать истории, к огню, горящему во тьме: человечество всегда стремилось интерпретировать знаки вокруг себя. Он смотрит на математические выкладки сестры, зная, что они описывают вселенную, и описывает то, что видит, все более величественными словами, чувствуя, как ее тело стынет в его руках, наблюдая, как черных точек у краев зрения становится все больше, как они с каждым разом стирают очередной кусочек мира.
Теперь уже слишком поздно для перезагрузки. Если он позовет, она не сможет его услышать.
Слишком поздно возвращаться и делать новую попытку. Впервые их история заканчивается.
– …И их звали Роджер и Доджер, потому что их назвали люди, которых нельзя было и близко подпускать к детям, – читает (описывает) он и крепче прижимает ее к своей груди, как если бы он мог наполнить ее вены собственной кровью и заставить свое сердце биться за них двоих. – Они росли немного странными и немного удивительными, и они находили и теряли друг друга снова и снова. Но на этот раз, когда они нашли друг друга, они вплотную подошли к Невозможному городу. Они прошли невероятную дорогу до самого конца, и девочка записала все, что знала о вселенной, а мальчик прочитал все это вслух, и все было в порядке. Все было хорошо. Они смогли быть вместе.
Он останавливается. Выжидающе смотрит на Доджер. Она не двигается.
– Додж, давай. Я прочитал твое уравнение.
Она не двигается.
– Давай же.
Он тормошит ее, но она все равно не двигается. Отчаявшись, он приглядывается к стене – вдруг он что-нибудь (что угодно) пропустил, чего-нибудь не заметил.
Рядом с последним числом – отпечаток большого пальца. В подходящих обстоятельствах его можно было бы принять за звездочку. Наверное, она оставила его перед тем, как упасть. Тогда он берет Доджер за руку, крепко-крепко, и читает окончание истории:
– И оба они выжили.
Доджер открывает глаза.