Их полуночная трапеза тянется уже очень долго (на самом деле еда оказалась на столе где-то после часа ночи: это переходное пространство между ночью и днем изобилует неверными терминами и неточностями). В какой-то момент Эрин смотрит на настенные часы и говорит:
– Электрички начали ходить. Нам пора.
– И куда нам пора? – спрашивает Роджер. – Мы не знаем, куда идти. Ясно только, что где-то там нас ищет убийца, а мы всю эту чертову ночь сидели в ресторанчике и ели яйца, вместо того чтобы спасать свои жизни.
– Яйца тоже могут спасти жизнь, – говорит Эрин. Затем переводит взгляд на Доджер. – Если хочешь узнать, куда нам идти, спроси свою Девочку-ворону. Она единственная, кто может нас туда отвести, если начнет играть с нами заодно.
Доджер уже несколько часов не говорит ни слова. Она пристально смотрит на Эрин и продолжает хранить молчание. Эрин вздыхает.
– Будешь дуться – это их не вернет, а вот мы можем погибнуть. Роджер, вразуми свою чертову сестру.
– Это похоже на пауков, – говорит Доджер. Роджер и Эрин замирают. – Когда он отдает приказ, который я не хочу выполнять, такое ощущение, что у меня в мозгу пауки, и я не могу сказать «нет». – Доджер практически выплевывает каждое слово. – Неважно, насколько сильно я не хочу этого делать, я должна, потому что он так говорит, и тогда кажется, будто у меня в мозгу копошатся пауки. Это ты сказала ему это сделать. Ты заставила его использовать меня как марионетку.
– Додж… – начинает Роджер.
– Не думай, что ты тут ни при чем, – перебивает она. – Она сказала тебе это сделать, но она – не ты. Ты не обязан ее слушаться, как я обязана слушаться тебя. Так что ты тоже вляпался по уши.
– Мило, что ты еще способна дуться как подросток, но это ни к чему не приведет, – говорит Эрин. – Хочешь злиться на меня – злись, я не могу этому помешать. Я просто хочу, чтобы ты помнила: не я тебя создала. Тот, кто это сделал, тот, кто теперь послал убийцу, чтобы с вами расправиться, – он еще жив. Все это лежит у его ног. Он долгое время гнался за своей мечтой. Единственный способ его остановить – забрать ее у него.
– Алхимики умеют воскрешать мертвых, – неожиданно говорит Доджер.
– Да, – говорит Эрин. Но молчит о другом: о цене, которую приходится платить, о причинах, по которым большинство людей никогда бы на такое не решились. Порой, когда факты говорят сами за себя, получается красивая откровенная ложь. – Но, если ты хочешь заставить алхимика сделать то, что тебе нужно, ты должна проявиться. Ты должна понять, где мы.
Доджер безучастно смотрит на нее, а потом тянется через стол, берет солонку и перечницу, снимает с них крышки и, высыпав содержимое на пластиковую поверхность стола, перемешивает все как следует, пока не образуется относительно однородная смесь. (Получившийся состав удручающе походит на смесь угольной пыли и серебряного порошка, которую обожает использовать Ли. Доджер этого не знает. Зато Эрин знает и поэтому вздрагивает.)
– Нам нужно определить характеристики заданного множества, чтобы вычислить положение квадрантов, – говорит Доджер. – Ты сказала, что это либо вода, либо огонь, так?
– Да, – отвечает Эрин.
– Присваиваем значения четырем возможностям, пусть вода будет минус два, а огонь – плюс два, начнем отнимать воздух и землю от каждого…
Доджер говорит, а ее пальцы двигаются, вычерчивая линии и уравнения на рассыпанной смеси соли и перца; она все глубже и глубже погружается в свой собственный маленький мир.
Воздух вокруг их столика становится холоднее. То, чем занята сейчас Доджер, – не математика в истинном смысле этого слова, но в то же время это более глубокая, истинная арифметика, какой она не занималась уже многие годы. Это инстинктивная математика детей, соизмеряющих движение заходящего солнца с тем, насколько будут сердиться родители, это горестная математика моряков, соизмеряющих размер пробоины с расстоянием до берега. Это математика, которая движет вселенной, действие и противодействие, водящие хороводы вокруг чисел. Эта математика у Доджер в крови, и ее пальцы танцуют поверх рассыпанной смеси овоща и минерала, инстинктивно отделяя их друг от друга. Постепенно цифры, извлекаемые из этой смеси костей и золы, бледнеют, теряя угольный оттенок перца.
Когда она заканчивает, соль и перец лежат отдельно. Это должно быть невозможно. Но Доджер, похоже, даже не осознает, что случилось. Она постукивает пальцем под последней строчкой недоступных для понимания цифр и говорит:
– Вода. Вот почему у нас засуха или что-то около того. Что бы ни сделали враги Бейкер – не могу поверить, что говорю это, – что бы ни сделали враги Бейкер, чтобы уничтожить ее труды, работа по уничтожению еще продолжается, и часть замысла – лишить квадранты их сущностной природы. Например, если какое-то место в уравнении должно представлять воду – надо забрать оттуда как можно больше воды в надежде, что тогда все само собой разбалансируется настолько, что перестанет быть единым целым.
– Звучит разумно, – говорит Эрин. – Разделив элементы, Бейкер очистила их от примесей. Она привязала каждый из них к конкретному якорю, но ничто в природе не желает долго оставаться чистым. Если бы кто-нибудь захотел разрушить Невозможный город, было бы правильно начать с дестабилизации элементов. Именно это пытался сделать Баум со своей запутанной страной Оз, где элементы смешаны. Старый ублюдок.
– Мне плевать на ваших мертвых алхимиков и их дурацкие планы, – говорит Доджер и встает. На этот раз ее никто не останавливает. – Мы на территории воды, и, если ты скажешь мне размеры ее границ и сопровождающего алхимического потока, я смогу вывести тебя к самому центру. Теперь мы можем идти?
– Сначала мы должны сделать еще кое-что, – говорит Эрин.
– Что? – нетерпеливо спрашивает Доджер.
Эрин безжалостно улыбается.
– Мне нужно расплатиться.
Даже в таких обстоятельствах Роджер не может удержаться от смеха.
До станции примерно полторы мили пешком через пустые бизнес-парки и молчаливые жилые кварталы. Сначала Эрин идет впереди, Роджер за ней, а Доджер замыкает. Доджер что-то бормочет себе под нос, время от времени окидывая взглядом окружающее пространство, будто делает замеры. Роджер то и дело оборачивается, чтобы удостовериться, что она не убежала. В конце концов он поворачивается лицом вперед и закрывает глаза.
– Привет, Додж.
Доджер подпрыгивает от неожиданности – голос Роджера резонирует в ее черепе. Сам Роджер идет впереди. Она прищуривается.
– Ты споткнешься и упадешь.
– Не споткнусь. – Тело Роджера совсем рядом, и одновременно он у нее в голове, и это порождает странный эффект, похожий на эхо: внутренние и внешние звуки накладываются друг на друга, образуя что-то третье. – Я научился этому трюку у тебя. Во время землетрясения, помнишь? Ты закрыла глаза, но продолжила бежать, потому что смотрела моими глазами. Это было очень ловко.
– Ого, как будто я умная или что-то в этом духе, – горько говорит Доджер. – Это не лучший способ поговорить наедине. Твоя девушка может нас услышать.
– Она больше не моя девушка, – возражает он. – Я даже не знаю, была ли она ею когда-нибудь. Додж… мы должны найти способ пройти через это и не потерять друг друга. Я этого не вынесу.
– Об этом надо было думать до того, как ты позволил ей собой манипулировать, чтобы посадить меня на поводок, – говорит Доджер. – Быть рядом с тобой небезопасно.
– Я больше не буду делать это без твоего разрешения. Обещаю. – Он медлит. Кажется, этого недостаточно. – Клянусь, – поправляется он, и это звучит по-детски, зато более искренне.
– Не думаю, что ты можешь сдержать это обещание. Я хочу быть рядом с тобой, но я тебе не верю, когда ты говоришь, что не сделаешь мне больно. Ты точно сделаешь мне больно.
– Конечно. Я твой брат. Я буду делать тебе больно, и раздражать тебя, и доводить до белого каления, и ты будешь делать со мной то же самое. Что из того, что у меня суперспособность убеждать? Ты умеешь менять время. Это же очень круто, Додж. Но это работает, только когда мы вместе. Я устал жить с ощущением, что чего-то не хватает. Я устал гадать, какого цвета у меня яблоко. Останься со мной. Конечно, мы наверняка сделаем друг другу больно, но зато никто другой больше никогда не причинит боль нам.
Разве это не то, о чем она всегда мечтала? Чтобы никто не делал ей больно.
Доджер некоторое время молчит. Затем тихо говорит:
– Если ты нарушишь слово, я тебя убью. Я сумею это сделать. Неважно, насколько ты станешь силен, я сумею.
– Знаю.
Она улыбается сама себе, кивает и говорит:
– Убирайся из моей головы.
Роджер открывает глаза и чувствует ее руку в своей. Боковым зрением он видит, что она идет рядом, смотря прямо перед собой.
– Если эта женщина, Ли, такая умная, как ты говоришь, она будет следить за электричками, – говорит Доджер. – Это самый легкий и удобный способ перемещаться в районе залива, если нет машины. Так что нам нужно придумать что-то другое.
– Например, что? – спрашивает Эрин. – Ты же до сих пор не сказала, куда мы направляемся.
– Потому что я до сих пор не знаю, – отвечает Доджер. – Знаю только, что нам нужно добраться до воды. У тебя еще есть наличка?
– У меня всегда есть наличка.
– Отлично. – Доджер выдает диковатую улыбку. Такая улыбка снится детям в ночных кошмарах, и Роджеру отчего-то становится легче. Наверное, если Доджер может быть для кого-то ночным кошмаром, ее не так тяготят собственные. – Надеюсь, у тебя ее много, потому что мы берем такси.
– И куда мы поедем?
– Далеко.
«Далеко» оказывается Беркли: они вернулись туда, откуда начали – в город, где еще тлеют угли дома, в котором Роджер и Эрин провели вместе столько счастливых лет. Когда они выходят из такси, воздух словно наэлектризован; Роджер предполагает, что это потому, что впервые за долгое время он здесь вместе с Доджер (она берет его за руку сразу же, как только они выходят из машины). В последний раз, когда они были в этом городе вместе, они убили больше тысячи людей и разрушили здания, которые иначе простояли бы еще сотню лет. Теперь они просто два кукушонка в бегах, два очередных путника на дороге в Невозможный город. Этот момент должен быть более торжественным и значительным. Но это совсем не так. Беркли – всего лишь промежуточная станция. И всегда был просто промежуточной станцией.
– Автобус «Трансбэй» отходит от железнодорожной станции «Олбани», – говорит Доджер. – На нем мы доедем до центра Сан-Франциско. Там возле остановки прокат велосипедов. На них мы доберемся, куда надо.
– А куда нам надо? – спрашивает Эрин.
– Еще не знаю.
По настоянию Доджер они вышли из такси за три квартала до станции. Это небольшая хитрость – она будет стоить Ли и ее людям всего нескольких секунд. Но несколько секунд – лучше, чем ничего. Они идут к станции и останавливаются, глядя на яркие огни, на современное здание. Вот так выглядит нормальная жизнь. Жизнь, которую они – к лучшему или к худшему – вынуждены были оставить.
– Нам нужно больше времени, – резко говорит Доджер, поворачиваясь к Роджеру. – Прикажи мне.
– Что?
– Я не знаю, что нам делать, а у нас нет времени стоять тут и ждать, пока до меня дойдет. Пауки появляются у меня в мозгу только тогда, когда я не хочу что-то делать. Сейчас я хочу. Прикажи мне выиграть для нас время.
Эрин делает шаг назад, скрещивает руки и молча наблюдает. Им необходимо это сделать: обнаружить пустые места между собой и понять, как лучше всего их заполнить. Она помнит это, или что-то очень похожее, из других временных линий, попытки проявления, которые закончились неудачей, отчего приходилось начинать все заново. Она не знает, когда Роджер сказал ей это запомнить, но раз она помнит, значит, это важно. Она не будет вмешиваться. Ей до сих пор больно. Она помнит, как было больно в первый раз, когда она поняла, что никогда не станет частью их тесного круга, их государства из двух человек. Рид мог разделить Доктрину на два тела, каждое со своими мыслями, личностью и желаниями, но не в его силах было сделать кукушат независимыми друг от друга. Они снова и снова друг друга находили, и, когда это случалось, они становились единым целым, и не было ни малейшей щелочки, куда мог бы втиснуться кто-то еще.
Роджер морщится.
– Ты уверена? – обеспокоенно спрашивает он.
– Уверена. Скажи мне.
Он делает глубокий вдох.
– Доджер, – говорит он. – Выиграй для нас время. Это приказ.
Глаза Доджер стекленеют, и воздух вокруг становится холоднее на четыре градуса. Где-то там ее разум работает в два раза быстрее, рассматривая возможности и отбрасывая их со скоростью, на которую Доджер сама по себе не способна. Затем, не говоря ни слова, она разворачивается и куда-то идет. Через несколько шагов она переходит на бег.
Эрин и Роджер бегут за ней – в светлый вестибюль железнодорожной станции. Она лезет в карман, извлекает оттуда смятую двадцатидолларовую купюру, сует ее в автомат, набирая на клавиатуре что-то, что должно было бы только запутать несчастный компьютер. Однако автомат выплевывает град блестящих долларовых монет и три билета – на каждом стоимость поездки до Фримонта в один конец. Она засовывает монеты в карман, один билет берет себе, а два других протягивает спутникам.
– Берите, – нетерпеливо говорит она, обнаружив, что они стоят в ступоре. Они берут билеты.
Доджер лижет свой билет там, где нет магнитной полоски, и жестом велит остальным сделать то же самое. Они повторяют за ней, и она, выхватив билеты у них из рук, убегает. Роджер и Эрин смотрят ей вслед.
– Что она делает? – спрашивает Роджер.
– Ни черта не понимаю, – отвечает Эрин.
Доджер возвращается рысью, с пустыми руками.
– Отдала их каким-то беспризорникам, которые искали, где вздремнуть, – говорит она. – Это наши билеты. По крайней мере, все говорит о том, что они «наши»: дыхание, слюна, направление. Пока они в железнодорожной системе, любой, кто попробует найти нас по номерам этих билетов, выйдет на ложный след. – Доджер медлит, лицо у нее вытягивается. – Ли, она… она же не пустит под откос целый поезд, только чтобы добраться до нас?
– Нет, – говорит Эрин, пока Доджер не рванула обратно, чтобы забрать билеты. Она говорит это твердо, с такой уверенностью, что почти невозможно поверить, что она не лжет. – Это привлечет слишком много внимания. Она будет избегать подобного – по возможности.
– Великолепно, – говорит Доджер. – Автобус отходит через пять минут. Мы должны успеть на него.
Они успевают.
До восхода еще час. Автобус скользит сквозь темноту; внутри охлажденный кондиционерами воздух и сонные пассажиры. Они не могут сесть втроем, поэтому Эрин садится отдельно, легко возвращаясь в свою привычную реальность, в свое естественное состояние, где одиночество – не только следствие, но сама вода, где она обитает – печальная русалка, которая никогда больше не ступит на землю. Доджер устраивается у окна, Роджер садится рядом, закрывая глаза и предоставляя ей смотреть на дорогу за них обоих. Теперь он может видеть цвета сам, но пока не в таких нюансах, как Доджер. Видеть Сан-Франциско, по-настоящему глубоко и полностью различая цвета… потрясающе.
Это потрясающе.
Они скользят сквозь туман, цепляющийся за Бэй-Бридж – эту длинную змеящуюся штуковину, – слева им машут нелепые пальмы, укорененные в земле, подвешенной над водой (в этих деревьях, в земле над водой, зависшей посреди воздуха и пышущих жаром стальных автомобильных двигателей, есть какая-то алхимия; сейчас, когда он знает, что существование этой силы – не просто детские сказки, он начинает видеть ее повсюду). Затем туман исчезает, и вот он – Сан-Франциско, величественно выступающий из темноты, словно маяк для заблудившихся и потерянных душ.
Доджер крепко стискивает руку Роджера. Он замирает. Каждый город – Невозможный город, когда ему действительно нужен спаситель. Когда в него ведет дорога алхимического просветления.
– Мы сможем выжить? – спрашивает Доджер, продолжая глядеть в окно, и Роджер не отвечает, и, может быть, так и надо. Может быть, некоторым вопросам лучше оставаться без ответа.
Остановка индустриально-холодна, вокруг высятся спящие гиганты Финансового квартала. Неподалеку расположена автостанция «Грейхаунд». Доджер исчезает внутри, возвращается с тремя билетами до трех разных городов, и они повторяют трюк со слюной и незнакомцами. Когда Ли примется их искать, она обнаружит, что они не только мчатся по железной дороге, но и направляются в Рино, штат Невада, Портленд, штат Орегон, и Сиэтл, штат Вашингтон, – во всех этих местах полно озер и вода может быть особенно сильна. Вполне вероятно, что, рассмотрев все четыре варианта, она придет к выводу, что все они ведут в никуда, но она достаточно умна и знает, что они подумают об этой возможности и, может быть, рассчитывают на это. Так что она должна проверить хотя бы один из фальшивых следов. Доджер сделала, что обещала, – выиграла для них время.
Они пересекают парковку и идут вниз по улице – молчаливая тройка беженцев, спасающихся от войны, которая никак не может быть настоящей. Стоянка проката велосипедов – автоматическая, люди там не нужны – находится у супермаркета. Доджер скармливает автомату золотые доллары, а взамен получает три новеньких велосипеда, белых и блестящих. Даже шины вычищены до блеска.
Каждый берет по велосипеду, и все трое просто стоят, крепко сжимая руль, не зная, что делать дальше. Эрин первая нарушает молчание:
– И куда теперь?
– А ты не знаешь? – отвечает Доджер.
Эрин смотрит на нее и качает головой.
– Я живое воплощение силы Порядка, – отвечает она. – У меня нет космических знаний или способности изменить вселенную. У меня есть только сильное желание систематизировать расстановку твоих CD. Так что это вас надо спрашивать. И куда же мы едем?
Роджер и Доджер обмениваются взглядами.
– Согласно математическим расчетам, это территория воды. Нам нужно что-то на воде или возле воды, что существовало, когда Бейкер была еще жива, иначе она не смогла бы использовать это нечто в качестве якоря, – говорит Роджер. – Можно отбросить естественные образования, потому что она была помешана на идее Невозможного города и искала способ сосуществования человека с природой, поэтому использовала бы только что-то, созданное человеком.
– И это хорошо, потому что, если бы она использовала красоту природы, нам пришлось бы добираться в Санта-Круз, – говорит Доджер. – Пляж природных арок – как раз в духе Бейкер.
– Одна только миграция бабочек-монархов чего стоит, – соглашается Роджер. – Итак, это должно быть что-то рукотворное и что-то, что, по ее мнению, простояло бы долго…
– …так что отбрасываем все, что выглядит несолидным или временным, – подхватывает Доджер. – «Золотые ворота» звучат заманчиво, но, по-моему, тут что-то не сходится. Это ложный след…
– …сюда слетается слишком много туристов, так что использовать их слишком рискованно, и они не про воду. Они про то, что над водой. Я бы скорее поверил, что она выбрала их для стихии огня, если бы мне сказали, что это должна быть достопримечательность, но они как будто скорее не пункт назначения, а…
– …способ туда добраться. Добавим сумму мостов, вычтем среднее пройденное расстояние и дату… – На этот раз Доджер замолкает, нарушая ритм рассуждений, которыми они обменивались. Она распахивает глаза. – Оно исчезло. Что бы это ни было, оно исчезло.
Роджер моргает.
– Расскажешь, как считала? – просит он, потому что это единственное, что она всегда была рада сделать, что бы ни происходило вокруг: она всегда-всегда остановится, чтобы продемонстрировать свои расчеты.
– Рид пытался отменить все, что сделала Бейкер. Он должен был знать, где находятся якоря, потому что, скорее всего, помогал Бейкер их создавать. Так что мы ищем что-то, что подходит по параметрам, соответствует расчетам и чего больше нет на прежнем месте.
– А, – понимающе говорит Роджер. Он нажимает на переносицу, стараясь сконцентрироваться.
История – это форма языка. Она повествует о жизни края, города, идеи (на самом деле любая цивилизация – это вереница идей, связанных вместе в сияющую веревку, местами потертую, местами спутавшуюся, но все же непрерывную и прекрасную, даже когда эти слова неприменимы). История никогда не была его специальностью. Но все же он извлекает факты. Порой ему кажется, что он извлекает факты прямо из самого города. И кто знает? Может, так и есть. Может, так и есть.
– 1896 год, – говорит он. – Эрин, что делала Бейкер в 1896 году?
– Собирала учеников, преподавала в начальной школе, сажала семена своей философии, – отвечает Эрин. – Она уже знала, для чего именно пишет «Под-и-Над», но первая книга еще не вышла. Тогда она еще не была уверена, что добьется успеха.
– И она ставила на то, что вера детей станет якорем для наиболее экстремальных идей, – говорит Роджер. – Купальни Сатро открылись для посещения в 1896 году. Предполагалось, что они станут неизменной частью города. Доджер, что говорят числа?
Ее глаза снова стекленеют. Наверное, он никогда к этому не привыкнет, и, может быть, это хорошо. Сестра должна быть прежде всего сестрой, а не поисковой системой для решения загадок вселенского масштаба.
– Открыты в 1896 году, сгорели дотла в 1966 году. Поджог. Эдисон снял там два фильма. Они считались чудом современной инженерии, торжеством электричества… Люди. Так много людей. Делим на количество людей, вычитаем смерти на воде, добавляем детей, зачатых на территории за складом, где никто не увидит… да. – Доджер кивает, сперва медленно, затем все более энергично. – Да, расчеты сходятся. Купальни Сатро были центром этого квадранта. И все еще им являются. Когда люди Рида их подожгли, они не стали переносить столицу, потому что хотели, чтобы якорей не осталось вовсе.
– Нельзя взять Невозможный город, пока не возьмешь все остальное, – говорит Эрин. – Это далеко?
– Недалеко, – отвечает Доджер, перекидывая ногу через велосипед. – Давайте с этим покончим.
До восхода еще полчаса. И только луна наблюдает за ними.