В то время как самолет Ли Барроу выруливает на стоянку, Доджер бодро шагает по тротуару, а Роджер и Эрин идут следом. За плечами у Доджер рюкзак, в котором лежит все, что у нее осталось в этом мире, и он кажется ей одновременно и слишком легким, и слишком тяжелым.
Как там может уместиться все, если он такой маленький? Как возможно, что она может, не напрягаясь, поднять всю свою жизнь, весь свой мир и вот так спокойно нести? От таких мыслей можно сойти с ума. Поэтому она отбрасывает их в сторону, сосредотачиваясь на текущей задаче.
– Электрички начнут ходить только в четыре утра, и во Фримонте нет ночных автобусов, – говорит она, не замедляя шага и не оглядываясь. – У нас нет машины, и я точно не знаю, как их угоняют. Эрин?
– Что, если я поджигаю дома, то должна знать, как угнать машину? Нет. В этом деле я вам не помощник.
– Может, тебе следовало больше времени уделять получению полезных навыков, вместо того чтобы трахаться с моим братцем, – говорит Доджер. – Я не знаю, где мы должны быть, но точно знаю, что мы не должны быть здесь. Хотя бы один из вас умеет ездить на велосипеде?
– Нет, и вообще-то сейчас и тебе не стоит садиться на велосипед, – говорит Роджер.
Доджер не оборачивается.
– Это почему?
– Потому что у тебя рыжие волосы, – отвечает он.
Доджер тормозит. Затем, развернувшись, хмуро смотрит на него.
– При чем тут, на хрен, мои волосы?
– Если я различаю цвет твоих волос, значит, ты, вероятно, впервые за свою жизнь правильно воспринимаешь глубину пространства своими глазами, – поясняет Роджер. – Я бы непременно разбился, впервые увидев рыжего кота. Ты точно долго не проедешь: отвлечешься на тень от поребрика и врежешься в какую-нибудь витрину. Если честно, я удивлен, что ты можешь нормально ходить.
– Вы оба приспособитесь, просто нужно время, и вот почему так важно, чтобы вы прекратили валять дурака и проявились, – резко говорит Эрин. – Доджер, ты должна доставить нас в безопасное место. Или ты думаешь, что то, что мы ищем, находится во Фримонте?
– Я даже не знаю, что мы ищем, – отвечает Доджер. – Ты нам не сказала. Ты наговорила кучу всякой хрени про Под-и-Над, А. Дебору Бейкер и про алхимиков-убийц, но в конце не было ничего вроде «теперь нам нужно просто найти магический „Дэннис“, где нам подадут заколдованный кофе, и все будет тип-топ». Похоже на игру в D&D с неопытным ведущим. Правила этой дерьмовой игры знаешь только ты.
Эрин моргает.
– Хорошая мысль, – говорит она. – По-моему, до него примерно полмили в ту сторону. – Она показывает рукой направление, но Роджер и Доджер только непонимающе смотрят на нее.
– До чего? – спрашивает Роджер спустя пару секунд недоуменного молчания.
Эрин ухмыляется.
– До «Дэнниса». Вперед.
Три порождения ужасной алхимии втиснулись за отгороженный столик в круглосуточном «Дэннисе», вжались в красные виниловые диванчики и изучают меню.
– Может быть, это признак того, что для меня все произошедшее – перебор, но сейчас меня реально привлекает мысль о блинах, – говорит Роджер.
– Берите, что хотите. Просто помните, что нам нельзя пользоваться кредитными карточками, – говорит Эрин. – Но у меня полно налички.
– Может, об этом стоит говорить потише? – Доджер нервно смотрит по сторонам. – Некоторые посетители выглядят так, будто и собственную мать ограбят за милое дело.
– Хотела бы я посмотреть на того, кто захочет меня ограбить. – Эрин скалится, как дикий зверь. – Помни: тебя создали, чтобы контролировать вселенную, а меня – чтобы ты дожила до этого момента. Прямо сейчас я была бы просто в восторге от небольшого милого ограбления.
– Ты уверена, что здесь стоит произносить словосочетание «контролировать вселенную»? – спрашивает Роджер.
– Люди не слушают, – отвечает Эрин. – Каждый мнит себя настолько важной и неотъемлемой частью человеческого существования, что думает, будто кто-то ловит каждое его слово, но это не так. Ни сейчас, ни раньше. Разве что во время суда над ведьмами. Никто нас не слушает. Это даже забавно, учитывая, насколько вы двое важны. Нет. Нам нужно спрятаться, нам нужно залечь на дно, и часть стратегии – вести себя совершенно естественно и открыто. Тогда люди не будут обращать на нас никакого внимания. Никто из тех, кому есть что терять, не станет сидеть в «Дэннисе» после полуночи и есть блинчики.
– Это чертовски странно, – говорит Доджер.
– Разве не здорово? – Эрин снова улыбается (на сей раз нормально – без оскала) и возвращается к изучению меню. – Я, пожалуй, закажу молочный коктейль.
У Доджер звонит телефон.
Все трое замолкают и с одинаковым выражением смотрят на ее рюкзак – так, будто неожиданно обнаружили, что он полон ядовитых змей. Телефон продолжает звонить. Обманчиво любезным тоном, в котором читается угроза, Эрин спрашивает:
– Интересно, какая часть фразы «нам нужно залечь на дно» означает «не отключай телефон»? Если там включен еще и GPS, я убью вас обоих и буду надеяться, что Рид поверит, когда я скажу, что это все была такая многоходовка и я просто хотела понять, насколько вы близки к проявлению.
– Я его отключила, – говорит Доджер, роясь в рюкзаке в поисках телефона. Найдя его, она демонстрирует темный экран. Снова порывшись в глубине рюкзака, она извлекает аккумулятор и, словно шайбу, запускает его через стол к Эрин. – Видишь? Я даже вытащила долбаный аккумулятор.
Телефон продолжает звонить. Роджер нервно на него смотрит.
– Когда ты успела купить модный телефон, работающий без аккумулятора?
– Я этого не делала.
Поймав аккумулятор, Эрин вертит его в руке, а потом сурово смотрит на Доджер.
– И ты не врешь, чтобы спасти свою шкуру?
– Я слишком плохо понимаю, что происходит, чтобы тебе врать. – Доджер снимает с все еще звонящего телефона заднюю крышку и демонстрирует Эрин пустоту на месте аккумулятора. – С научной точки зрения это невозможно.
Роджер смеется. Он ничего не говорит, просто смеется безнадежным смехом, сползая вниз по сиденью, пока его голова не стукается о спинку дивана.
Доджер вздыхает.
– Ладно. Мне ответить?
– Не так много людей могут звонить на выключенный телефон. Ты – одна из них. Отвечай.
Доджер кивает, нажимает на боковую кнопку, а затем подносит телефон к уху. Роджер перестает смеяться.
– Алло? – говорит Доджер.
Последний раз Ли разговаривала с Чезвич, когда та была краснолицым младенцем, визжащим, как только ее относили от брата на расстояние больше пяти футов. Тем не менее она видела фотографии, слушала записи и легко узнает кукушонка по голосу. Она улыбается и, прикрыв глаза, откидывается на спинку кресла, которое для себя облюбовала.
– Вот это да, Доджер, – мурлычет она. – Похоже, ты уже большая, взрослая девочка. Сколько тебе сейчас? Двадцать девять? Уже почти старая дева, а показать нечего, кроме курса лекций да нескольких книг, которые некоторые магазины уже распродают за бесценок. Я читала первую. Можешь гордиться своей эрудицией. Вот чего я даже не буду пытаться отнять: ум у тебя блестящий. Жаль, что ты не воспользовалась им как следует, пока у тебя была такая возможность.
– Кто это? – Голос у Доджер осип от страха.
Ли улыбается шире. Все владеющие математикой дети похожи: они всегда настороже, и их легко запугать, если они думают, что опасность грозит им самим. Если угрожать их вторым половинкам – реакция будет совсем другой. Вот почему важно подходить к проблеме с нужной стороны, давить на слабое звено. Кукушата, которым досталась математика, умрут, защищая кукушат, владеющих языком. Многие так и умерли. Но у большинства из них не было возможности защитить себя. В них это не закладывалось, а Ли прекрасно знает, что в них закладывалось, а что нет. В конце концов, она одна из тех, кто их создавал.
– Меня зовут Ли Барроу. Полагаю, ты рядом с Эрин. Я хочу, чтобы ты опустила телефон и сказала мое имя вслух. Глядя ей в глаза. Тогда ты поймешь, насколько все серьезно. А когда поймешь, вернемся к нашему разговору. Да, и, Доджер? Если ты позволишь ей взять телефон, я повешу трубку, и ты не узнаешь, что я сделала.
Доджер ничего не отвечает. Ли улыбается и слушает. На заднем фоне она слышит изумленное восклицание Эрин, а за ним череду слов, слишком быстрых и приглушенных, чтобы можно было разобрать, о чем речь. Все в порядке. Ей не нужно знать, что именно говорит ее творение и бывшая протеже, потому что и так понятно, что ничего хорошего: никто никогда не скажет ничего хорошего о том, что она собой представляет и на что способна. Даже Рид, который, предположительно, ценит ее вклад в его работу. Ли не против. Ее никто не любит и все боятся – что ж, в этом есть свои преимущества, и имя ей легион, ей не требуется иной компании, кроме своей.
– Алло? – Голос у Доджер немного жалобный и – да – испуганный. Прекрасно. Так намного проще.
– Привет, дорогая. Где ты?
– Нет.
Просто «нет», ровный тон, не за что зацепиться. Улыбка Ли становится еще шире. Будет весело.
– Похоже, ты чего-то не понимаешь. Тебе известно, кто я. Тебе известно, кто я для тебя. Не мать, нет – эта сомнительная честь была предоставлена корове, которая получила больше, чем заслужила, когда я разрезала ее от губ до промежности, – скорее акушерка. Я была рядом, когда ты родилась. Я вытащила тебя в этот мир, ты была вся в крови и слизи и все время кричала, и я с самого начала надеялась, что у меня будет возможность отправить тебя прочь из этого мира таким же способом. Ты знаешь, что я такое. Если хочешь, чтобы я была милосердна – а это, не буду тебе лгать, всегда дается мне нелегко, – ты должна сказать мне, где ты, и ждать меня там.
– Нет, – снова говорит Доджер, так решительно, так просто, но этого все равно недостаточно. Если бы она была первенцем, может быть… но, если бы она была первенцем, Ли бы ей не звонила. Во время охоты, если есть такая возможность, всегда выбирают слабое звено.
– Знаешь, тебе не обязательно упрямиться. Мы могли бы подружиться.
– Это вряд ли.
– О, неужели? У меня есть, что тебе предложить. Кое-что, от чего ты вряд ли захочешь отказаться.
Доджер замирает. Она ценит обмен и торг; дети-математики всегда думают, что могут получить что-то даром или за бесценок, если правильно разыграют карты.
– И что это?
– Легкая смерть. Я убью тебя очень нежно, Доджер. Я перережу тебе горло, ты и глазом моргнуть не успеешь, и истечешь кровью на полу раньше, чем поймешь, что ждать удара уже не надо. Если я сделаю все достаточно быстро, ты даже не почувствуешь боли. И может быть, Эрин сумеет сохранить жизнь твоему брату, если использует все, чему я ее научила. Ты можешь его освободить. Я знаю, ты уже пыталась это сделать. Я знаю, что это единственное, чего ты когда-либо по-настоящему желала.
Тишина.
– Ах да, у тебя же нет причин, чтобы согласиться на мое предложение, не так ли? Вот тебе причина: твои родители мертвы.
– Что? – Это скорее всхлип, чем слово.
Ли может вообразить выражение лица Доджер. Ужас, гнев, страх – и все это смешалось в восхитительном коктейле боли. Как бы она хотела это увидеть. Но слышать – тоже неплохо.
– Твои родители. Мертвы. Я их убила – на случай, если ты надеялась, что они погибли в автокатастрофе или что-то еще в этом роде. Видишь ли, я нигде не могла тебя найти, хотя очень старалась. Полагаю, ты что-то нахимичила со временем, чтобы сбить меня со следа. Не очень мило с твоей стороны, знаешь ли. Ты отказывала мне во встрече. Мне не нравится, когда мне отказывают, поэтому я совершила небольшое путешествие до того дома, в который тебя поместил Рид.
У Доджер перехватывает дыхание.
– Я позвонила. Открыла твоя мать. На ней был розовый халат с голубым атласным кантом. Такие давно не носят. Он прекрасно впитал кровь, когда я поработала ножом.
Лезвие проскользнуло между ребрами, рассекая все на своем пути: и плоть, и органы. Ее легкое сдулось, как старый воздушный шарик, – оно больше не могло удерживать воздух и поддерживать тело. Одно простое движение – Ли много раз использовала его на практике, на множестве тел.
– Эрин не рассказывала, как она убила ту маленькую индианку, после того как та по вашей с Роджером глупой просьбе провела ДНК-тест? Эрин научилась этому движению от меня, а я сегодня познакомила с ним твою мать. Она даже не успела закричать, как уже оказалась на полу. Ты будешь счастлива узнать, что ее тело послужит науке. Моей науке. Мне всегда нужны запчасти.
– Ты лжешь. – Это шепот раненого ребенка. На заднем фоне раздаются громкие встревоженные восклицания.
Закрыв глаза, Ли поглубже устраивается в кресле, и подвытертая кожа принимает ее в свои объятья, будто руки любовника. Хорошее кресло. Жаль, что его забрызгало кровью, но всему в этом мире рано или поздно приходит конец.
– Я лгу? Или ты просто не хочешь слышать правду? Признаю, это болезненная правда, но уж какая есть, и мы с тобой не из тех, кто может ее отрицать. Твой брат – вот он мог бы поспорить с правдой, в пределах разумного… но он не умеет воскрешать мертвых. Это могут сделать только очень хорошие алхимики, но, поверь мне, тебе бы не слишком понравился результат. Мертвецы редко бывают привлекательными. А если да – у всего есть своя цена. Всегда.
– Ты лжешь.
– Дверь открыла твоя мать, а когда она не вернулась обратно, спустился твой отец. Я его застрелила. Мужчины становятся такими агрессивными, когда видят своих мертвых жен. Его руки целы. Ты и не заметишь моего приближения. Теперь ты мне веришь? Или, чтобы ты поняла, что я не лгу, мне надо пройтись по дому, в котором ты провела детство, описывая все, что попадается на глаза? Скажу тебе правду, Доджер: мне надоели твои беспочвенные обвинения. – Тихий скрип, затем тишина. Ли открывает глаза. – Возвращайся домой, – говорит она. – Можешь оставить их там или взять с собой. Можешь попытаться справиться со мной силой, можешь устроить засаду, можешь прийти отомстить – мне все равно, просто возвращайся домой. Подойди достаточно близко, и я дам тебе то, что обещала. Люди, которые взяли тебя к себе, вырастили, называли своей дочерью, – мертвы, кукушонок, а все потому, что ты хотела увидеть Невозможный город. Ты могла бы их пощадить. Ты могла бы пощадить многих. Возвращайся домой, и все остальные, кто тебе дорог, останутся живы. Иначе, смею тебя заверить, на этом все не закончится.
– Я не могу…
– Девочка, кровь твоей матери на вкус похожа на леденец. Не трахай мне мозг. Возвращайся домой.
Ли вешает трубку и встает. Безымянный алхимик стоит в коридоре, за ним – темная фигура его конструкта. Ли, прищурившись, смотрит на эту пару.
– Итак?
– Я уложил обоих в столовой, как вы просили.
– Хорошо. – Ее улыбка не имеет ничего общего с выражением радости. – Давайте вооружаться.
В ресторанчике Доджер роняет телефон. Лицо у нее побледнело, она смотрит на телефон широко раскрытыми глазами, и некоторое время никто ничего не говорит. Наконец Роджер тянется к ней и вздрагивает, когда она отстраняется. Доджер вскидывает голову и сосредотачивается на Эрин.
– Она лгала? – Ее голос ломается на слове «лгала».
Эрин больше беспокоит, чтобы Доджер не сломалась сама – навсегда.
– Нет, – тихо и беспощадно отвечает она. – Если Ли Барроу говорит, что она кого-то убила, значит, она так и сделала. Это ее стиль. Она может лгать, но редко видит в этом необходимость. Правда ранит намного больнее.
Доджер встает. На этот раз реагирует Эрин: перегнувшись через стол, она кладет руки на плечо Доджер и толчком возвращает ее на диван.
– Отпусти меня!
– И что дальше? Вызовешь такси до Пало-Альто и отправишься умирать? Умрешь ты – умрет Роджер. Ты этого хочешь? – Глаза Эрин сверкают. Это ее последнее оружие. Однажды она была собственностью Ли и знает, как действует эта женщина, потому что сама действует так же. В правде есть сила. Это тоже своего рода алхимия. – Если она тебе в чем-то и соврала, так это в том, что у тебя есть способ умереть, не убив при этом Роджера. Да, его тело сможет дышать некоторое время после того, как твое перестанет, но ни черта не сможет спасти его разум. Ты умрешь – и он умрет, но это никак не вернет твоих родителей.
Доджер снова распахивает глаза, лицо внезапно озаряется надеждой.
– Их можно вернуть! Можно! Временная линия, мы… мы можем перезапустить временную линию. Мы можем вернуться и попытаться их предупредить.
– Это так не работает. Все никогда не бывает в точности таким же.
– Это должно сработать! – Доджер поворачивается к Роджеру. – Пожалуйста. Она сказала, что именно ты говоришь мне, что делать. Так скажи мне, что делать. Позволь мне изменить временную линию.
– Кажется, прямо сейчас нам нужно послушать Эрин, – тихо отвечает Роджер.
– Доджер, тебе не кажется, что, если бы мы могли сделать это, не потеряв твоих родителей, мы бы уже перезапустили временную линию и осуществили этот вариант? – Эрин пытается задать вопрос как можно мягче. – Я знаю, ты приняла, что землетрясение должно было случиться, чтобы заставить вас поверить мне. Что, если – как бы это ни было больно – что, если твои родители должны умереть, потому что иначе с ними может случиться что-то гораздо худшее? Не всех удается спасти.
Доджер в изумлении смотрит на Эрин.
– Охренеть, ты что, издеваешься? Это мои родители.
– Его родители работают на Рида. – Эрин кивает на Роджера. – Они дрессировали его, как щенка, чтобы вырастить таким, каким он был нужен Риду. Твои родители, по крайней мере, действительно тебя любили. Прими это и отомсти, проявившись, как должно.
Роджер молчит.
Доджер смотрит на них во все глаза, потом снова пытается встать. На этот раз Эрин ее не останавливает.
– Вы оба ненормальные, – говорит Доджер. – Я иду домой. – Она отходит от столика и идет к выходу.
Роджер, не раздумывая, вскакивает, бросается за ней и хватает ее за руку.
– Не уходи. Пожалуйста.
Она оглядывается на него.
– Мои родители, – говорит она.
– Я знаю. Доджер, мне очень жаль, я…
– В самом деле? Потому что мы только что узнали, что ты тоже потерял своих родителей. Может быть, это симметрия. Может быть, нужно, чтобы сошелся баланс. Только они никогда на самом деле не были твоими родителями. Так что у тебя нечего отнимать.
Она жестока и сознает это – он видит это по ее глазам. Но это не мешает ее выпаду достигнуть цели. Он ее отпускает. Доджер делает еще один шаг к выходу.
Эрин смотрит на Роджера.
– Теперь все зависит от тебя, – говорит она.
Он не имеет права на сомнения, иначе они ее потеряют, а потеряв ее, они потеряют все. Мир потеряет все. Она простит его. Он крепко держится за эту мысль и говорит:
– Доджер, остановись.
Доджер останавливается.
– Вернись обратно.
Она поворачивается – на лице застыла маска ярости и ужаса, но, дрожа от гнева, она делает три шага обратно к их столику.
– Не делай этого, – просит она.
– Сядь.
Доджер садится.
– Прости, Додж, – говорит он. – Я не могу позволить тебе уйти.
Доджер молча отворачивается. Эрин вздыхает в тишине.
– Будет весело, не правда ли? – Слава богу, вопрос риторический. В противном случае никто из них не смог бы на него ответить. Она снова берет в руки меню, открывает его и говорит: – Нам нужно поесть. Может быть, это последняя возможность.
Роджер пораженно смотрит на нее.
– Что?
– Что слышал. – Она опускает меню и смотрит на него в ответ. – Это война, Галчонок. Я держала тебя в стороне так долго, как только могла, потому что мне нужно, чтобы у тебя было как можно больше времени и знаний, но это не меняет того, что война идет уже больше сотни лет. Бейкер задумала вас, Рид создал, и вот вы здесь, и вы принадлежите всему миру. Вы оба. От этого нельзя просто так отвернуться. Смита была не единственной, кого я убила по приказу Ли, а Чезвичи – не последние из тех, кого убила она сама. Теперь вы поняли? Если вы сбежите, вы только сыграете ей на руку.
– Мы что, даже не позвоним в полицию?
Вопрос Доджер звучит просительно и кротко, как вопрос ребенка. В нем нет злости. Вся злость припасена в выражении глаз.
Ее взглядом можно расплавить металл.
– И пошлем полицейских на смерть? Ты точно этого хочешь? – Эрин невозмутимо встречает ее взгляд. – Это при условии, что они вообще найдут нужный дом. К этому моменту вокруг Ли точно горят Руки славы, и они скрывают все пространство вокруг. Она не любитель. Она научила меня всему, что я знаю, но, как говорится, не всему, что знает она сама. Она – чудовище, которое пытается заманить тебя в свое логово, и мы не можем тебя отпустить. Мне жаль. Если мы потеряем тебя, все пропало.
– Она не чудовище. Она женщина. Женщины смертны.
Эрин качает головой.
– Ее собрали из дюжины трупов. Половина ее костей покрыта защитными рунами, и они надежно спрятаны под кожей, а тому, чего не видишь, нельзя противостоять. Алхимик, который создал ее, погиб от руки Рида, поэтому никто из ныне живущих не знает всех хитростей, которые есть у нее в запасе. Она опасна. Смертельно опасна. Если ты хочешь остановить ее, если хочешь отомстить за своих родителей и все исправить, насколько это возможно, ты должна проявиться. Я не знаю, как еще мне нужно это сказать. Ты должна найти сердце той страны, в которой мы сейчас находимся, неважно, это страна Жевунов или Гиацинтов, и привести нас туда, пока еще не слишком поздно.
Доджер смотрит Эрин прямо в глаза.
– Когда все это закончится, – говорит она совершенно вменяемым голосом, – я уйду и больше никогда не заговорю ни с одним из вас.
– Посмотрим, – говорит Эрин. – А сейчас подумай, что будешь есть. Тебе понадобятся силы.