Они уходят, освещаемые пламенем преисподней и скрытые покровом невидимости, созданным Рукой славы. Прежде чем зажечь Руку, Эрин смыла кровь с пальцев, но ее все еще окружает слабый запах железа. Она не оглядывается. Не оглядывается и Доджер, чья жизнь свелась к единственному рюкзаку за плечами и двум людям, что идут рядом с ней. Ей не к чему возвращаться, и эта мысль создает ощущение свободы. Не вернуть даже ноутбук со всеми ее исследованиями: он принесен в жертву пламени.
– Мне нужно позвонить родителям, когда мы остановимся на заправке, – говорит она, когда они подходят к машине (она благоразумно припаркована двумя кварталами дальше на случай, если за домом ведется наблюдение).
Эрин качает головой.
– Нельзя. Они должны думать, что ты погибла в огне.
Доджер распахивает глаза.
– Но…
– Твои родители не работают на создавшего вас алхимика, Доджер. Тебя удочерили по-настоящему. Это значит, что они уязвимы. Если ты вступишь с ними в контакт, возможно, в итоге им придется иметь дело с кем-то вроде меня – с кем-то, кто действует по приказу.
В арсенале Рида есть кое-кто похуже Эрин. От мысли, что к Чезвичам может наведаться Ли, Эрин пробирает мороз по коже. Ей не хочется, чтобы Доджер жила, зная, что виновата в смерти родителей. Это случалось уже слишком много раз. В этом нет необходимости.
Она думает, что в этом нет необходимости.
Она на это надеется.
– Постой-ка, – говорит Роджер. – Эта твоя фраза… Что Доджер удочерили «по-настоящему». Что это значит?
– Только одного из вас поместили в обычную семью, так что тебе тоже небезопасно связываться с родителями, но совсем по другим причинам. – Эрин протягивает свободную руку. – Давай ключи. Вам с Доджер нужно о многом поговорить, а это легче сделать, если ты не будешь отвлекаться на дорогу.
Роджер и Доджер обмениваются взглядами, в которых сквозит сомнение. Эрин вздыхает.
– Я бы не спасала ваши гребаные жизни, если бы собиралась улететь с обрыва, – говорит она. – А вам нужно восстановить вашу запутанность, какой она была раньше, – не смотрите на меня так, меня приставили за вами следить, вы уже забыли? Я могу сказать, когда у вас на двоих одна голова вместо двух. Вы не должны быть полностью разделены. Нужно, чтобы вы проявились как можно быстрее, и начнется все именно с этого. С вас. В этой машине. С того, что вы настроитесь друг на друга.
– Ты все время используешь это слово, – говорит Доджер. – «Проявиться». Чего конкретно ты от нас хочешь?
Эрин все еще стоит с протянутой рукой в ожидании ключей.
– Я хочу, чтобы вы сделали то, для чего предназначена каждая молекула ваших тел. Я хочу, чтобы вы воплотили Доктрину Этоса. Когда вы это сделаете, когда станете живой силой, скрепляющей вселенную воедино, они не смогут вас тронуть. Может быть, попытаются, но у них ничего не выйдет, потому что вы будете за пределами того, что им по зубам. Если вы не проявитесь, все просто: история на этом закончится. Они поймут, что я их предала, если уже не поняли, и отправят кого-нибудь другого завершить то, что не сделала я. Если мы расправимся с этим кем-то, они пошлют кого-то еще и еще, а сами все это время будут пытаться заставить новых протеже проявить Доктрину. Это гонка. Ясно? И если вы проиграете, то умрете.
Роджер и Доджер молча смотрят на Эрин. Роджер обретает голос первым:
– Почему ты раньше ничего мне не говорила? У тебя было семь лет, чтобы все это рассказать.
– Мне нравится, что мы живем в мире, где тебя волнует именно этот вопрос, а не… я не знаю… все остальное, – бормочет Доджер.
Эрин игнорирует ее реплику и отвечает:
– Я тебе не рассказывала, потому что не должна была и потому что надеялась, что ты наладишь отношения с сестрой, когда сам будешь к этому готов, а еще потому, что у меня не было доказательств. Я могла бы проделать трюк с монетами, но это не доказательство, а просто фокус. Все эти «звонки в прошлое» были игрой вслепую. Я не была уверена, что она возьмет трубку, пока она ее не взяла. Время – ее стихия, не твоя.
– Подожди, что? – спрашивает Доджер.
– Время – это математика, воплотившаяся в физическом мире, – говорит Эрин. – Время – твоя стихия.
– А моя? – спрашивает Роджер.
Улыбка Эрин скорее похожа на оскал.
– А ты получил все остальное, включая ее. Может, ты уже отдашь мне эти чертовы ключи и сядешь в машину? Рука славы не вечна, а у меня нет времени делать еще одну. Как только она догорит, мы превратимся в маяк для любого, кто отслеживает искажения реальности. Когда это случится, нам лучше быть подальше отсюда.
Свеча из руки мертвой девушки прогорает, пальцы почти истаяли: от трех остались пеньки, а один исчез полностью. Большой палец пока горит ровным пламенем, но скоро исчезнет и он, это лишь вопрос времени. В этот момент пламя на указательном пальце тоже гаснет.
– Вот. – Роджер бросает Эрин ключи.
Она ловит их с язвительным «спасибо» и, усевшись на водительское кресло, пристраивает Руку славы на пассажирское. Роджер и Доджер, переглянувшись, забираются назад. В одном Эрин точно права: им необходимо восстановить свою запутанность, какой она была раньше, – запутанность, от которой они бежали с самого детства.
Доджер ждет, пока Эрин заведет машину, а потом, понизив голос, спрашивает:
– Ты реально думаешь, что она говорит правду?
– Я тебе позвонил, – говорит Роджер. – Ну, я взял телефон и позвонил тебе незадолго до землетрясения. Я позвонил тебе в прошлое. Говорил с тобой. Я не слышал твой голос семь лет, а потом позвонил и поговорил.
– Я еще думаю, что ты звонил мне из альтернативной временной линии, – говорит Доджер.
Он непонимающе на нее смотрит.
– В тот день, когда произошло землетрясение. Я вернулась домой и пыталась понять, что можно спасти и что придется оставить, – я еще не знала про Кэндис, – и тут зазвонил телефон, и это оказался ты – из будущего. Но не этого будущего, потому что этой версии тебя нет необходимости говорить мне то, что говорила та версия тебя. Когда мы касаемся прошлого, мы его изменяем. Мы вносим поправки в самих себя. И мы не можем обратить этот процесс. Я не могу отказаться от изменений, которые породил во мне твой звонок из будущего, даже если бы хотела. Но я не хочу. Я была готова поставить на тебе крест, пока ты не попросил этого не делать.
Она блаженно улыбается, а Роджер борется с желанием поежиться. У нее есть числа – у нее есть время. У всех межвременных звонков есть общий знаменатель – Доджер, а он и без подсказки знает, что если попытается набрать домашний номер, который был у них в его детстве, и поговорить с собой-подростком, то услышит или глухое молчание сети, или чужой голос. Время не склоняется перед ним, как перед ней. Перед ним склоняется реальность. Если он о чем-то просит, обычно он это получает, потому что мир слушает, когда ему приказывают.
Время переписывает себя, но именно слова заставляют людей меняться. Он не просил о такой ответственности.
– Эрин, ты все время говоришь, что хочешь, чтобы мы проявились. – Он разворачивается к переднему сиденью. – Есть ли возможность поступить наоборот? Отказаться от Доктрины, просто уступить ее, позволить им вернуть ее себе?
– Ты можешь умереть, – отвечает Эрин. – Помнишь, я уже говорила: если ты сделаешь такой выбор, ты сделаешь его за вас обоих. Вы не сможете выжить друг без друга. Вы слишком туго переплетены.
Роджер молчит, вспоминая, как бился в припадках, когда Доджер пыталась покончить с собой. Доджер качает головой.
– Мы не можем отказаться, – говорит она. – Даже если бы такая возможность была, а я рада, что ее нет, мы не можем. Кем бы ты вообще был без слов, Роджер? Кем была бы я, если отобрать у меня числа? Мне годами требовалось снотворное, потому что в голове было слишком пусто. Нас не должны были разлучать. Она права. И вспомни землетрясение.
Роджер никогда не забывал о землетрясении. Какая-то его часть будет переживать землетрясение вечно.
– Ты хочешь, чтобы люди, которые отправили доктора Питерса меня убить, получили силу, которая может вызывать землетрясения? – Доджер говорит убежденным тоном и протягивает ему руку. – Они не заслуживают того, что есть у нас, а мы не заслуживаем умереть. Мы должны все исправить.
– Мы должны попытаться, – соглашается Роджер и берет ее руку – кожа ощущает кожу впервые за бог знает сколько времени.
Их глаза синхронно распахиваются, а затем они оба валятся на сиденье – тела обмякли, головы безвольно запрокинуты. Эрин смотрит на них в зеркало заднего вида, убеждается, что они потеряли сознание, закатывает глаза и жмет на педаль.
– Любители, – бормочет она, выезжая на дорогу.
Все вокруг – тьма, и все вокруг – свет. Вдалеке, на грани этих противоположных состояний, мелькает розовый, и Роджер понимает, что он, по крайней мере в какой-то степени, делит голову с Доджер: с годами он уже начал забывать цвета, которые обычно не может отличить друг от друга, – в памяти различные оттенки слились во что-то красивое, но размытое.
– Роджер? – Голос Доджер раздается одновременно и внутри его головы, и снаружи, он далеко и так близко, что становится его частью – как кожа. Это сбивает с толку. Это настолько желанно, что практически отдается физической болью, жестоким напоминанием о том, насколько он был одинок последние семь лет, несмотря на то что рядом была Эрин.
– Я здесь, – отзывается он.
– Здесь – это где? – раздраженно спрашивает Доджер. – Что случилось? Я же просто тебя коснулась…
– А до этого не касалась семь лет – с тех пор, когда мы были настолько близки к тому, чтобы проявиться (что бы это ни значило), что едва не сровняли с землей весь Беркли, – отвечает он. Удивительно, насколько разумные вещи он может выдавать, когда ему есть о ком переживать. Может быть, это и есть настоящая причина, по которой их должно быть двое. Чтобы ему всегда было о ком переживать, чтобы он не сорвался, отправившись переделывать мир по своему вкусу. – Думаю, это Доктрина пытается заставить нас снова быть вместе.
– Думаешь?
– Не знаю. Откуда мне знать? Для меня все это так же ново, как и для тебя.
– Может быть, мы живое доказательство тождества Эйлера? Это звучит куда менее опасно.
– Что такое тождество Эйлера?
– По сути, тождество Эйлера – это самое прекрасное уравнение в мире. Елена Троянская среди математических идеалов. – Доджер говорит и будто становится ближе, будто математика их притягивает. Он не перебивает, и она мечтательно продолжает: – Тождество Эйлера содержит три базовые арифметические операции и связывает пять математических констант…
Он поворачивается, и вот она, Доджер, – стоит за его спиной на бесконечной черно-белой плоскости. Она моргает, и горизонт прочерчивают розовые и красные вспышки. Где бы они ни были, они обмениваются визуальными данными. Он видит цвет ее волос, веснушки на щеках, а когда она улыбается, он понимает, насколько она бледна. От переживаний веснушки и волосы потускнели, и сейчас даже отсутствие цвета становится для него откровением. Он улыбается в ответ, разбавляя ее волнение собственным.
– Видишь, я всегда знал, что мы найдем способ снова обрести друг друга, – говорит он.
– Но насколько это безопасно? В прошлый раз погибло столько людей. Неважно, что нас соорудил какой-то шизанутый ученый, мы не можем их вернуть. Мы не можем изменить то, что сделали.
– Мы оба знаем, что это не так.
Доджер на секунду замолкает. Затем говорит:
– Представь, что время – это поток.
– Готово.
– Если мы можем менять наше прошлое, чтобы изменить наше будущее, кто сказал, что мы все это время бездействовали? Что, если все, что случилось, хорошее или плохое, не было изменено потому, что изменения в итоге привели бы к еще худшим последствиям? – Она ненадолго закусывает нижнюю губу и продолжает: – Эрин говорит, что если кто-то из нас умрет, то другой умрет тоже.
– Да.
– Но ты не позвонил из будущего и не сказал мне, чтобы я не резала себе вены. Я тоже не позвонила из будущего и не сказала себе, что все будет хорошо, что мы окажемся в одной аспирантуре или что тебе не будет без меня лучше. Что, если… это потому, что нам необходимо было знать, что она говорит правду? Чтобы никто из нас не мог бы сказать: «Забудь, мне нет до этого дела», – и отказаться с ней идти? Мы многое принимаем на веру, но отчасти потому, что информация соответствует тому, что мы уже знаем. Она не противоречит существующим числам, она прибавляет к ним, помещая имеющиеся у нас уравнения в контекст. Консерватизм крупным планом.
Роджер хмурится.
– Додж, что может быть хуже того землетрясения? Мы убили стольких людей просто потому, что не ведали, что творили. Что может быть настолько хуже, что землетрясение стало необходимым элементом?
– Полностью проявленная Доктрина Этоса под управлением людей, которые создали биологическое оружие и выпустили его в мир, чтобы поэкспериментировать с его возможностями, – отвечает Доджер, и внезапно в ее голосе прорезается сталь, будто она осознает суть задачи, функция за функцией. – Если верить Эрин, когда мы проявимся, мы станем сильнее. Вызвать землетрясение – без проблем. Но мы не хотели делать ничего подобного. Мы не хотели причинить людям боль. Но что случится, если такая сила попадет в руки тем, кому все равно? Кто бы ни решил нас создать, ему явно нельзя доверять. Землетрясение это подтверждает. Землетрясение означает: «Это ужасно, но теперь проявляйтесь, потому что иначе случится что-то еще похуже».
Роджер молчит. Доджер не двигается, она просто ждет. Из них двоих холодной можно назвать именно ее: именно она может все свести к числам, взвесить жизни сейчас и жизни потом. Доджер не гордится этой своей способностью и никогда по-настоящему ее не принимала. Но здесь и сейчас это важнее всего.
– Неужели нет способа сделать так, чтобы этого не случилось? – спрашивает он наконец.
– Думаю, нам нужно увидеть все уравнение целиком, прежде чем мы сможем это решить, – отвечает она. – Мы еще не закончили. Мы на середине задачи. Если мы дойдем до конца, если проявимся, может быть, мы сможем изменить больше, чем можем сейчас.
А может быть, и нет. Она не произносит эту часть фразы вслух, но Роджер все равно ее слышит – она заложена в паузы между словами, вылеплена из тишины и заминок. Он не хочет ее слышать. Порой недосказанность ранит больнее.
– Сколько людей должно погибнуть ради нас? – спрашивает он. – Как мы можем притворяться, что мы достаточно важны, чтобы это того стоило?
– Сколько еще людей погибнет, если мы исключим себя из уравнения и позволим кому-то другому обрести подобную силу? – возражает она. – Я знаю, что ты хороший человек. Я надеюсь, что я тоже хороший человек. Мы ничего не будем ломать ради удовольствия или потому что нам кто-то приказал. Мы не идеальны. Мы просто лучший вариант, который я вижу.
Роджер вздыхает. Достаточно всего одного шага, чтобы подойти к ней вплотную, одного шага – и он уже обнимает ее, прижимаясь лицом к ее плечу. Она крепко обнимает его в ответ, и они идеально совпадают – по месту и положению – две половинки одного платонически идеального целого. Их никогда не следовало разлучать, но они должны были быть вдалеке друг от друга, иначе они бы не стали личностями, иначе не смогли бы научиться заполнять недостающие места в собственных душах.
– Хорошо, – говорит Роджер. – Мы это сделаем.
Они продолжают обнимать друг друга, закрыв глаза, пока общая картина сознания не исчезает, и теперь они просто два тела на заднем сиденье, переплетенные, будто терновый куст, который невозможно распутать и лучше даже не трогать.
На переднем сиденье Эрин улыбается, и они едут дальше.