Младшая Доджер замолкает. Повисает тишина. Наконец она осторожно спрашивает:
– Ты еще здесь?
– Здесь, – подтверждает старшая Доджер, та Доджер, которая существует в 2016 году и только что ударила мужчину тостером по голове. Теперь она помнит этот звонок. Помнит голос Роджера на фоне выстрелов и спокойный страх, который разлился у нее внутри, как чернила по хлопку, окрасив ее ужасом от макушки до пят.
(С другой стороны, она помнит, как вернулась в дом, собрала чемодан и уехала, не сказав никому ни слова. Она помнит, как подумала, что если он отвернулся от нее, то и она от него отвернется. Эта версия событий уже становится нечеткой, размывается, как те уравнения на стене после землетрясения. Скоро от ее временной линии останется лишь бледное «что, если…». Наверное, ей должно быть страшно – исчезает момент времени, определивший многие годы. Но ей не страшно – ей становится спокойнее, уютнее, как будто она все расставляет на свои места, так, как и должно было быть с самого начала. Дежавю, преследовавшее ее всю жизнь, наконец обретает смысл.)
– Окей, ладно, – говорит младшая Доджер. Затем удивленно добавляет: – Я что, правда это сделала? Позвонила в будущее? Потрясающе. У нас в будущем есть летающий автомобиль?
– Слава богу, нет, – отвечает старшая Доджер. – Представь, что будет, если у некоторых знакомых нам водителей появится летающий автомобиль. Представь Роджера на летающем автомобиле. Да он передавит всех за неделю.
Младшая Доджер смеется.
– Наверное, ты права. Я хочу спросить тебя… у-у-у, вообще-то обо всем подряд, но, думаю, лучше не создавать еще больше парадоксов.
– Звучит разумно, – говорит старшая Доджер. – Если я расскажу тебе о своей жизни, это может изменить твои поступки, и тогда я вообще могу перестать существовать.
– Да, лучше не рисковать.
– Точно.
Она должна существовать. Не эгоизм, не самосохранение заставляют ее так думать: она должна существовать, потому что именно у этой ее версии на полу кухни лежит мужчина без сознания. Ее версию хотели убить. Нельзя допустить, чтобы она стала более доверчивой или не такой замкнутой. Что, если бы у нее были дети и он взял бы их в заложники? Что, если бы у нее были питомцы? Что, если бы ей чуть больше нравилось покурить после обеда и она пришла бы домой обкуренная и заторможенная? Нет.
Это та ее версия, которая может выжить в сложившихся обстоятельствах, поэтому именно эта ее версия не должна исчезнуть.
– Не знаю, позвоню ли я тебе еще когда-нибудь. Ну, возможно, это плохая идея. И мне больше не о чем тебе рассказать. Пока что.
– Звони, если что-то изменится; но лучше все оставить как есть, и пусть это будет одноразовой акцией, – говорит старшая Доджер. – Было приятно с тобой поговорить.
– С тобой тоже. Всегда было интересно, как звучит мой голос со стороны.
Похоже, самое время закончить звонок. Старшая Доджер смеется и отключается, снова становясь Доджер-из-настоящего, единственной Доджер. Той версией Доджер, у чьих ног лежит без сознания доктор Питерс.
Вздохнув, она кладет телефон обратно в сумочку и идет за своим тревожным рюкзачком на случай землетрясения. Ей понадобится веревка.
Когда доктор Питерс приходит в себя, он привязан к одному из обеденных стульев. Это крепкие дубовые стулья, часть антикварного гарнитура, который Доджер купила на «Крейглисте»; веревка, которой он связан, предназначена для скалолазания – он напрягает мышцы, пытаясь ослабить узлы, но в награду веревка только оставляет ему небольшой ожог.
– Можете открыть глаза, – говорит Доджер. Голос у нее раздраженный, будто ей совсем не так хотелось провести вечер: это голос женщины, чье терпение лопнуло, оставив за собой проклятые пустоши раздражения. – Нет смысла притворяться, что вы все еще в отключке: вы извиваетесь, как рыба на крючке.
Он открывает глаза. Перед ним близнец стула, к которому он привязан, и на нем сидит Доджер; она скрестила ноги и положила руки на колени. Он уже знаком с этой позой: именно так она садится на каждом сеансе, мало-помалу, слово за словом доверяя ему свои тревоги и печали. Язык никогда не был ее сильной стороной, и язык, которым она пытается описать свое внутреннее состояние, – не исключение. Иногда ему интересно, останавливалась ли она когда-нибудь, чтобы услышать саму себя, все те противоречия и ненужные сложности, на которых она построила свою жизнь. Он никогда ее об этом не спрашивал. Это выходило за рамки его обязанностей. Он был ее психотерапевтом только потому, что ей нужен был психотерапевт, и потому что так за Доджер – проектом, добившимся самой большой известности, – проще было следить.
Даже Рид был удивлен, когда девушка решила писать книги; ведь она была предназначена для науки. Кукушки, которым досталась математика, всегда показушнее кукушек, которым достался язык; волосы и глаза у них ярче, движения быстрее, и они самой природой предназначены вызывать огонь. Но это не значит, что им нравится быть в центре внимания. Большинство из них были рады при малейшей возможности скрыться с глаз, все глубже и глубже погружаясь в собственные проекты и появляясь на поверхности, только если их удавалось уговорить.
Доджер нарушила столько правил, о которых даже не подозревала, что доктор Питерс был бы впечатлен, если бы не был в ужасе.
– Кажется, произошло недоразумение. – Он старается, чтобы его голос звучал искренне, будто они друзья. – Развяжите меня, и мы об этом поговорим.
– Недоразумение, что вы пытались меня застрелить или что промахнулись? – В ее голосе слышится неприкрытое любопытство.
Кровь стынет у него в жилах, кожа покрывается мурашками, тело пробивает озноб.
– Я не уверен, что вы правильно поняли то, что видели, но…
– Я уже позвонила в полицию, – говорит она, – и сообщила, что соседские дети поджигали петарды в овраге. Они приезжали, пока вы были в отключке. Вы знали, что я выросла всего в миле отсюда? Я прекрасно знаю, насколько взрыв петарды похож на выстрел из пистолета, если ее правильно запустить. Никто не будет вас искать. Есть только вы и я, и сейчас вы расскажете мне, зачем пытались меня убить.
– Я не обязан тебе ничего рассказывать.
– Наверное, это правда. А я не обязана вас отпускать. И это тоже правда, не так ли? Потому что никто не знает, что вы здесь.
Слова появляются сами собой, потому что она говорит вполне искренне. Да, она не знает доктора Питерса настолько хорошо, как думала раньше, – он же ее психотерапевт, ради всего святого, он не должен в нее стрелять, – но знает его настолько, чтобы понимать, что он не отправился бы на задание в одиночку, если бы у него были помощники. Он бы вообще сюда не пришел, если бы кто-нибудь мог сделать грязную работу за него. Она слышала, как он говорил своему секретарю отказывать пациентам с просроченными страховками или тем, чьи случаи были слишком сложны и ему не хотелось с ними возиться. Он не стесняется переводить стрелки, если есть на кого их перевести.
– Они знают, где я, – чуть ли не с триумфом возвещает он.
В том, как загораются глаза Доджер, нет никакого «чуть». В этот момент она выиграла, и это значит, что он каким-то образом проиграл.
– Кто? – сладко спрашивает она, подаваясь вперед. – Видите ли, сейчас перед нами стоит бинарный выбор. Либо вы говорите, и я узнаю все, что нужно, и стараюсь не так сильно винить вас за попытку меня убить. Либо не говорите, и я ничего не узнаю, но тогда я буду вынуждена избрать иной способ действий. Не знаю, сколько у вас есть времени. Не думаю, что много. Тик-так, как говорится. Думайте быстрее.
– Мисс Чезвич, не знаю, чего вы надеетесь добиться, но уверяю вас, удерживать меня в плену – не слишком хорошая идея. Если вы отпустите меня прямо сейчас, я обещаю не выдвигать обвинений. Вы очень больны, но мы вместе над этим поработаем и, полагаю, сможем добиться положительных результатов.
– Не-а, – говорит она дружелюбно. – У вас не было опции пудрить мне мозги. Можете сказать, кто вас послал, а можете держать рот на замке, но не нужно убеждать меня в том, что я сумасшедшая. Попытаетесь снова или выберете альтернативу отрицания? Я буду счастлива в любом случае.
– Никто меня не посылал.
– Кто-то вас послал.
– Уверяю вас, я действовал по собственной воле.
– Да вы же сами себе противоречите, выбирая между мученичеством и попыткой убедить меня, что я каким-то образом заманила вас в свой дом, а потом напала без предупреждения. Почему я должна верить вашему заявлению, что вы действовали в одиночку? Вы не годитесь для такого дела. – Она откидывается на спинку стула. – Вы в самом деле психотерапевт?
– Да, – говорит он уязвленно. – Я думал, что довольно сильно помог вам.
– И да, и нет. Сейчас я еще раз пробежалась по нашим сеансам. Мне всегда казался интересным ваш способ реагировать на мои рассказы о социальной изоляции – вы говорили мне, что я должна разобраться со своими эмоциональными конфликтами, прежде чем пытаться заводить друзей. Я ждала, что вы отправите меня в группу поддержки или еще что-то подобное, а не будете все время твердить: «Нет-нет, будьте затворницей, пока я не скажу вам, что хватит».
– Но вы следовали моим советам.
– Следовала. Потому что именно это мне хотелось от вас слышать, и именно это – делать.
Она спокойно на него смотрит, и впервые с того момента, как зазвонил телефон и голос доктора Рида приказал ему задействовать пистолет, доктор Питерс по-настоящему напуган. Она не испытывает беспокойства. Не испытывает дискомфорта. Она расслаблена, будто кошка, играющая со своей будущей пищей. Но она не должна быть такой. Кукушки-математики, нервные, упрямые и сверхлогичные, не похожи на нее. Она должна была уступить, должна была умолять его сказать, что ей делать. Пистолет не может действовать независимо от курка.
– Вам не кажется, что нам стоит обсудить, почему вы так стремились к социальной изоляции?
Она смеется – действительно смеется – и говорит:
– Тогда я была другим человеком. Буквально. Люди подобны уравнениям, доктор. Их всегда можно переписать.
Кто-то стучит в дверь. Она поворачивает голову, взгляд у нее проясняется, и она снова смотрит на него:
– Последний шанс. Кто вас послал?
– Никто.
– Дело ваше. – Она встает. – Я вернусь.
И она уходит из столовой, из его поля зрения, оставляя его в одиночестве и в полной беспомощности, так что ему остается только ждать ее возвращения.
Доджер думает, что ей полагается нервничать. День представлял из себя уравнение неизбежности: от необъяснимого нападения ее психотерапевта и звонка ее прошлого «я» до этого стука в дверь. Стоило ей отвлечься на другие дела, и причины звонка уже становятся все более неясными: сейчас она помнит, что Роджер звонил ей из будущего, и, раз она об этом помнит, у нее не было причин звонить самой себе из прошлого. Жить в парадоксе не очень приятно. Но она все равно не согласилась бы на другой вариант. Без этого парадокса все сложилось бы иначе.
(Она не может избавиться от ощущения, что все уже складывалось иначе, по меньшей мере один, но, может, и десятки раз. Десятки итераций, в которых недоставало косинуса, чтобы плавно соединить две половинки одного уравнения, недоставало этого рационального жульничества, позволившего точно знать, что она будет готова идти дальше. Она предпочитает дискомфорт парадокса агонии линейного, но несовершенного мира.)
Стук повторяется, на этот раз более настойчиво.
Доджер открывает дверь. Повисает тишина.
Роджер прибавил в росте еще пару дюймов или около того; больше он не вырастет – период возмужания уже прошел. Он все еще слишком худой, можно сказать – тощий. Волосы у него слишком длинные, чтобы лежать аккуратно, но слишком короткие, чтобы выглядеть элегантно, – они неряшливо падают ему на лицо, и из-за этого круги под бледными затравленными глазами кажутся еще чернее. На нем джинсы и футболка, которые выглядят так, будто их вытащили из корзины для грязного белья; он прижимает к груди рюкзак.
Эрин, напротив, выглядит идеально: ее рыжевато-золотистые волосы собраны в аккуратный хвост, лицо абсолютно чистое. На ней серые штаны из спандекса и неприметная худи; весь ее вид говорит: «У вас на пороге неприятности» или «Ждите несчастного случая». Рюкзак у нее поменьше, чем у Роджера, и не так плотно набит. Он похож на сумку для выживания, которую давно держали наготове. Эрин не хмурится, но тьма у нее в глазах говорит, что грядут плохие времена.
Доджер ее почти не замечает. Все эти данные можно отложить и проанализировать позже. Все ее внимание сосредоточено на Роджере: как он дышит (он до сих пор курит, она видит это по наклону его плеч), как он стоит, как смотрит на нее, как будто она – сама невозможность. Парадокс. В любое другое время она улыбнулась бы этой мысли. Но не сейчас.
Не сейчас. Этот момент нестабилен по своей природе, и она не может не думать, что все эти метания между прошлым, настоящим и будущим были попыткой укрепить именно его, чтобы хоть немного уменьшить вероятность провала. Улыбка может расшатать ситуацию. Поэтому она просто на него смотрит – спокойно, серьезно и выжидающе.
Эрин проталкивается мимо Роджера и заходит в дом.
– Приди в себя и собери свои вещи. – Эрин, как всегда, безапелляционна. Кажется, со времен землетрясения она вовсе не изменилась: все такая же энергичная и суровая; как будто ей тесно в собственной коже и она вот-вот взорвется. – Я все объясню по дороге, просто тебя ищут очень плохие люди, и они будут здесь с минуты на минуту.
– Они уже здесь, – сообщает Доджер, отрываясь от созерцания брата и поворачиваясь лицом к его спутнице.
Эрин ошеломленно моргает. Приятная перемена. Эрин всегда было пугающе трудно сбить с толку. Доджер продолжает:
– Мой психотерапевт проник в дом и пытался меня застрелить. Я ударила его тостером. Он привязан к стулу в столовой. Хочешь помочь мне уговорить его ответить на пару вопросов?
Брови Эрин удивленно поднимаются.
– Серьезно? И ты не позвонила копам?
– О, я им позвонила.
Брови опускаются: теперь Эрин хмурится.
– Я сказала им, что дети в овраге поджигают петарды, что является риском возникновения пожара, а заодно – отличным объяснением пистолетных выстрелов. Так что за ним никто не придет.
На этот раз брови Эрин взлетают выше некуда, и она смотрит на Доджер с нескрываемым одобрением.
– И когда ты успела стать такой злобной? – спрашивает она.
– Когда люди начали пытаться меня убить. – Доджер снова переводит взгляд на Роджера. Он выглядит растерянным, но не испуганным. Пока он не боится, ей тоже бояться нечего. – Знаешь, я не ставила на тебе крест. Я просто ждала, когда ты будешь готов.
Роджер заходит в дом, двумя шагами преодолевает пространство, отделяющее их друг от друга, и, оказавшись перед ней, заключает ее в такие крепкие объятья, что ей становится трудно дышать. Она высвобождает руки и в свою очередь обнимает его, закрыв глаза и уткнувшись носом ему в плечо. Теперь она видит свой коридор: с более высокой точки зрения; цвета менее насыщенные, зато размеры точнее. У нее вырывается смешок, но он слишком напоминает всхлип, поэтому она себя останавливает. Если она расплачется, это надолго, а они не могут себе этого позволить. Не сейчас.
– Черт подери, Додж, я так соскучился, – говорит Роджер.
Она отстраняется, открывая глаза. Зрение возвращается к привычным цветам, привычным ограничениям.
– Это хорошо, – говорит она. – Хреново было бы думать, что соскучилась только я.
– Такое трогательное воссоединение, но, может, займемся мужиком, привязанным к стулу? – нетерпеливо говорит Эрин. – Где он?
– Сюда. – Доджер манит остальных за собой. Она чувствует странное спокойствие. Вездесущее чувство дежавю вернулось, но теперь оно слабее, будто изменилась какая-то фундаментальная часть событий. Она подозревает, что они уже не раз стояли в этот день в этом коридоре, но впервые она смогла посмотреть на Роджера и простить его за то, как он ее оставил. Та Доджер, которая не смогла принять его обратно, исчезла.
Ей следовало бы злиться, требовательно спрашивать, кто дал ему право брать телефон и менять уравнения, которые делают ее тем, кто она есть, но она чувствует только облегчение. Он ей нужен, чтобы математика работала должным образом. Все, что возвращает его к ней, – правильно по определению.
Эрин идет рядом, почти в ногу с Доджер, от нее исходят волны гнева. Глядя на нее, Доджер хмурится.
– Ты все это время была с Роджером? – спрашивает она.
Эрин кивает.
– Кто-то должен был.
Доджер нечего на это ответить, и они как раз переступают порог столовой, где доктор Питерс пытается освободиться от веревок. Не очень успешно. Он даже не смог опрокинуть свой стул. Он поворачивается на звук шагов и замирает при виде Эрин. По его лицу расползается самодовольная улыбка.
– Что ж, привет! – мурлычет он. – Не знал, что кого-то отправят проверить, как у меня дела. Пришла закончить то, что я начал? – Он переключается на Доджер. – Не стоило открывать дверь, мисс Чезвич. Лучше было бежать, пока был шанс.
– По-моему, ты исходишь из неверных допущений, старина, – говорит Эрин. Она подходит к столу, снимая рюкзак. Затем открывает центральное отделение и достает мумифицированную руку. – Я больше не работаю на твоих нанимателей. Можно сказать, я перешла в другую команду.
Доктор Питерс бледнеет.
– О чем ты говоришь?
– Я говорю о том, что, если они хотели контролировать стихийные силы творения, им не следовало делать нас людьми. У людей есть свои интересы. И мои интересы больше не соответствуют их планам. – Эрин достает зажигалку и начинает один за другим поджигать пальцы своей ужасной свечи. Затем оглядывается на Роджера и Доджер. – Идите собирайтесь. Нам скоро придется бежать; кроме того, мне не очень хочется держать вас за руку во время предстоящего разговора.
– Что ты собираешься с ним делать? – спрашивает Доджер.
– То, что ты не смогла бы. Если он знает что-то, чего не знаю я, он все мне расскажет. Если нет, по крайней мере, никто не узнает, что ты спаслась. Возьми все, с чем не можешь расстаться. Прежде чем мы уйдем, я сожгу этот дом.
Доджер моргает.
– Что?
На ее плечо ложится рука Роджера. Она смотрит на него, и он качает головой.
– Я все объясню, пока Эрин работает, – говорит он; его голос полон отвращения и сожаления. – Пойдем, соберем твои вещи.
– Комната там, – говорит Доджер, и они уходят, оставляя Эрин наедине с доктором Питерсом.
– Доджер! – кричит им вслед доктор Питерс.
Но она не оборачивается.
Комната у Доджер большая, безукоризненно чистая и практически пустая: из мебели здесь только огромная кровать и письменный стол – они стоят в центре комнаты вплотную друг к другу, так что Доджер может перевернуться ночью и включить ноутбук, даже не успев проморгаться. В то же время комната клаустрофобически мала – из-за исписанных стен. Формулы начинаются от самой двери и покрывают каждый дюйм свободного пространства. Большинство уравнений написаны обычным маркером, но некоторые нацарапаны красным, а некоторые обведены в рамочки.
Роджер смотрит на эту комнату и чувствует, как расслабляется, несмотря на чуждость всего вокруг.
– Кажется, некоторые вещи не меняются, да? – говорит он.
– Кажется, да, – отвечает Доджер. – Ты мне расскажешь, что происходит, или предполагается, что я сейчас просто доверюсь тебе после семи лет молчания и соберу рюкзак?
Она может быть ходячим парадоксом, переписанным собственными руками, но, даже простив, она все еще на него злится. От этого осознания становится легче. Она изменила часть своей математики, но базовые уравнения остались нетронутыми.
– Доджер…
– Я не поставила на тебе крест. Я ждала, когда ты со мной свяжешься. Ждала семь лет. Ты вообще представляешь, каково мне было? Я чуть не начала снова играть в шахматы, лишь бы заполнить время.
Вместо этого она писала книги, проводила занятия, путешествовала по миру, репетировала старшеклассников, которым требовалась помощь с математикой, беседовала с девочками, желающими сделать карьеру в точных дисциплинах, работала на некоторые из крупнейших компаний Силиконовой долины. Она постоянно была занята, потому что должна была чем-то себя занять. Свирепо глядя на Роджера, она понимает, что променяла бы все это на возможность провести эти семь лет в кампусе, споря, чья очередь сегодня выбирать пиццерию.
Роджер долго на нее смотрит, а потом отворачивается и говорит:
– Прости. Я не смог принять то, чем мы были, когда были вместе.
– Ты говоришь про землетрясение.
– Я говорю про землетрясение. – Он медлит, потом спрашивает: – Разве ты не считаешь, что это мы его вызвали?
– Я знаю, что это так. – Она пожимает плечами. – Пару лет назад я консультировала геологическую службу США. Им были нужны матмодели вероятных землетрясений в этом регионе, а у меня был новый способ картирования разломов, который показался им подходящим. Они дали мне доступ ко всем данным. То землетрясение началось в точности под нами и было связано с разломом, у которого в этом месте раньше никогда не случалось сдвигов. Мы что-то создали, сами не ведая что, и из-за этого пострадало много людей.
– Все те люди погибли по нашей вине.
– Нет, – удивительно спокойно говорит Доджер. – По вине тех, кто нас создал.
На мгновение Роджер замирает, а потом спрашивает:
– Что ты имеешь в виду?
– Мы или плод какого-нибудь правительственного проекта по созданию нового оружия, в котором что-то пошло не так, или творение какого-нибудь безумного ученого, или еще что-нибудь, потому что мы никак не могли появиться естественным путем. Мы для этого слишком мидвичские. – Доджер невозмутимо на него смотрит. – Кто-то нас создал. Кто-то нас создал, а потом разделил, потому что вместе мы становились опасными.
Он смеется. Больше ему ничего не приходит в голову.
– Как ты догадалась об этом сама? Мне рассказала Эрин, и я до сих пор не уверен, что верю ей.
– Мне помогло то, что сегодня со мной поговорила я сама, только младше на семь лет, а она позвонила мне сразу после того, как поговорила с тобой из будущего, – отвечает Доджер.
Роджер вопросительно смотрит на нее, и она рассказывает ему про звонки, про то, как мир учел новые данные и переписал сам себя. История – это уравнение. При подходящих обстоятельствах его можно изменить. Это должно приводить в ужас, но в действительности это замечательно, потому что это означает, что многие из совершенных ими ошибок были намеренными – они из будущего сочли эти ошибки необходимыми.
Когда она заканчивает, Роджер тяжело опускается на кровать и говорит:
– Тебе лучше собраться. Эрин, должно быть, почти закончила с доктором Питерсом, а она особенно терпелива.
– Почему она с нами? Почему она здесь?
– Потому что люди, которые создали нас, создали и ее тоже. Ей приказали присматривать за нами, пока мы были в Беркли. Думаю… Думаю, она должна была следить, чтобы не случилось чего-то вроде того землетрясения.
Это великодушная интерпретация. Более вероятная гласит, что она должна была гарантировать землетрясение, потому что землетрясение означало, что они полностью раскрыли свой потенциал. Без землетрясения они бы никогда не покинули друг друга, без него в этом бы не было необходимости.
Роджер, хотя и смутно, начинает догадываться, что это землетрясение – эта ужасная трагедия – вероятно, спасло им жизнь. Без него их могли бы посчитать бесперспективными еще до получения степени.
Доджер моргает.
– В этом есть смысл, – говорит она наконец. – Она правда собирается спалить мой дом?
– Наш она спалила.
Новые данные. Доджер снова моргает, а затем спрашивает:
– Девушка?
– Да. Через пару месяцев после землетрясения. – Он горько усмехается. – Полагаю, ей как-то нужно было сохранить свое прикрытие, раз она больше не могла быть твоей соседкой.
– И у них наготове был доктор Питерс, чтобы следить за мной. У тебя девушка, у меня психотерапевт. Не уверена, кому из нас повезло больше.
– Тебе. – Всего одно слово, но оно ставит точку, не оставляя места для дискуссии.
– Она реально сожгла ваш дом?
– Да.
Доджер делает паузу, добавляя эти факты к тем данным, что у нее уже есть, затем пересекает комнату и открывает стенной шкаф. Здесь хранятся ее остальные вещи: два комода внутри стоят дверцами друг к другу, так что, чтобы открыть один, ей нужно вплотную прижаться к другому. Одежда висит на вешалках, а в дальний угол засунуто несколько сумок. Она роется в них, находит походный рюкзак и, выбросив его наружу, задает следующий вопрос:
– Она убила Смиту?
– Да. Людям, которые нас создали, не понравилось, что Смита копалась в нашей ДНК. Думаю, она могла бы… обнаружить что-то, о чем никто не должен был узнать. Даже мы. Может быть, особенно мы. И не было никакого другого способа заставить ее замолчать.
Доджер замирает с ворохом одежды в руках и просто смотрит на него.
– Она убила Смиту и собирается спалить мой дом – и ты считаешь, что это нормально? Ты не видишь во всем этом ничего плохого?
– Твой психотерапевт пытался тебя убить. Кажется, это придает достоверности мысли, что кто-то хочет до нас добраться, а Эрин пытается сохранить нам жизнь. – А он звонил в прошлое, и она принимала звонки из будущего; время вокруг них становится податливым, распарывает само себя по одной невозможной мысли зараз. – Она говорит, что нас создали алхимики и они решили, что мы им больше не нужны.
– Что? – Доджер в изумлении смотрит на него. – Почему?
– Потому что вы не единственная пара, которую они создали по тому же шаблону, и у них есть другая, которая показывает результаты лучше, – устало говорит Эрин с порога комнаты.
Роджер и Доджер разом поворачиваются к ней. Каким-то образом ей удалось не испачкать в крови одежду, но никакие странные ухищрения не помогли сохранить чистыми руки. Они покрыты красным от кончиков пальцев до кистей. Она смотрит на них с тихой обреченностью и говорит:
– Мне бы хотелось, чтобы вы остались вместе. Ненавижу объяснять это дерьмо. Доджер, тебя спроектировал в своей лаборатории алхимик, который думал, что, следуя инструкциям Асфодель Бейкер, сможет подчинить Доктрину Этоса и управлять вселенной, если разместит Доктрину в паре послушных человеческих тел. Землетрясение послужило доказательством того, что вы смогли бы направить Доктрину, а то, что после этого вы расстались, – доказательством того, что вы не станете этого делать. Поэтому он продолжил работу с другими кукушками, пытаясь найти пару, которая приведет его в Невозможный город и к господству над миром. Теперь одна из пар готова к полному проявлению Доктрины, что означает, что все остальные должны умереть, потому что им нужна абсолютная уверенность, что никто из вас не несет в себе часть Доктрины в подвешенном состоянии, скрывая ее от них.
Доджер хмурится.
– Они считают Доктрину единым делимым целым, и у них есть теория, что, пока мы существуем, часть Доктрины заключена в нас, и поэтому она не может воссоединиться?
– Да.
– И поэтому они планируют нас убить.
– Да.
– Как заставить их остановиться?
Эрин серьезно на нее смотрит.
– Вы должны проявиться первыми. Я думаю, они ошибаются: я вижу, как вселенная вам поддается, а когда я что-то вижу, обычно это так и есть. Подобное притягивает подобное. Первая пара, которая заявит права на Доктрину, призовет ее остаток домой и будет властвовать над всем целым. Если вы проявитесь, она будет принадлежать вам, и они вас не тронут.
Роджер встает.
– Как нам это сделать?
– В этом-то и проблема, – говорит Эрин. – Я понятия не имею.