– Уф!
Роджер садится на кровати, сон растворяется в непонятном тумане отрывочных образов. Красный цвет – по-настоящему красный, какой он никогда не видел собственными глазами – все еще стоит перед его мысленным взором, и он понимает, что ему снилась Доджер. (Или у них был общий сон: если предположить, что она все еще на побережье, неудивительно, что у них могут совпадать часы сна и они могут подсознательно тянуться друг к другу, даже если на сознательном уровне решили не контактировать. Он скучает по ней. Возможно, она чувствует то же самое.)
Еще не проснувшись окончательно, он опускает взгляд, чтобы понять, что в него прилетело. Это рюкзак – уже наполовину собранный. Заглянув внутрь, Роджер обнаруживает одежду, записные книжки и свой планшет.
– У тебя есть пять минут, – говорит Эрин холодным голосом. Она не подначивает, не шутит. В ее голосе лишь железная решимость, какой он не слышал со времен землетрясения.
Он поднимает взгляд. Она стоит на пороге, одетая в темно-серые леггинсы и такую же майку. Она выглядит так, будто собралась на йогу или на пробежку.
– Что? – Роджер трет глаза, надевает очки и смотрит на часы на прикроватной тумбочке. – Эрин, уже за полночь. Что случилось?
– Нам нужно убираться отсюда. – Это просто констатация факта, спорить здесь не о чем. – Нет времени объяснять. Просто доверься мне.
– Я тебе доверяю, но, Эрин, я не собираюсь выбираться из постели и… убегать… потому что тебе приснился кошмар. – Он пытается придать лицу выражение понимания, но чувствует только недоумение. – Иди ко мне. Ты можешь все мне рассказать.
– В начальной школе ты услышал у себя в голове голос своей сестры. Я не знаю более точно, когда это началось в этой временной линии, потому что ты не доверял мне настолько, чтобы об этом рассказать, но я полагаю, что где-то между семью и девятью годами. Однажды ты сказал мне, что это «золотая пора», в которой маленькие дети принимают любые факты.
Это была другая временная линия, другой Роджер. Ее воспоминания об этом разговоре туманны, но то, что она это помнит, означает, что это было важно, что он сказал ей сохранить эту информацию независимо от того, что будет дальше. Она помнит его без очков, с короткой стрижкой и усами. Это просто внешность; в малозначимых ситуациях он повел себя по-другому, и вот теперь перед ней почти, но не совсем тот же Роджер.
Они уничтожают себя всякий раз, когда уничтожают мир. Их прошлое усеяно непогребенными телами людей, которыми они решили не становиться.
Роджер изумленно таращится на нее, потом захлопывает рот и садится прямее, в глазах появляется застарелая настороженность.
– У меня нет сестры, – лжет он на автомате. И стыдится этой лжи, краснеет, но продолжает: – И даже если есть, это не делает нас… чем бы то ни было.
– Я в курсе, что большинство людей верит каждому твоему слову, но мы с Доджер жили в одной квартире до того, как я стала твоей девушкой, и я не собираюсь ее забывать. Она твоя сестра, и если ты в опасности, то и она тоже. Я должна была остаться с кем-то из вас, а ты более опасен, поэтому я с тобой. Мы должны ее найти. – Эрин поджимает губы. – Как думаешь, она услышит тебя, если ты выйдешь на связь? Попробуй. Ее нужно предупредить. Я на самом деле не знаю, под наблюдением она или нет, и, если за ней следят, может оказаться, что бежать без толку.
Эрин не может рассчитывать, что в этой версии происходящего у них хватит времени добраться до Доджер. Проблема в том, что, когда все начинаешь с нуля, что-то меняется. И если изменения слишком значительные, это конец игры, и она жертвует собой ради плана, который обречен на провал.
Роджер смотрит на нее со все возрастающей тревогой. Он умен. Есть вещи, о которых за прошедшие годы он ни разу не вспоминал, моменты, когда она выходила из роли, пытаясь его предупредить. Она видит, как он собирает кусочки воедино, как они складываются в целую картину, как бы мало ему этого ни хотелось.
– Эрин, – говорит он наконец, – милая, ты в порядке?
– Доджер Чезвич – твоя сестра, – отвечает она. – Отрицание – это забавно, и, если быть честной, я его поощряла, но время отрицаний прошло. Теперь надо проснуться, если не хочешь, чтобы на этом все закончилось. Ты что, действительно забыл, что я о ней знала? Ты настолько сильно убежал от себя самого? Я что, просто так позволила бы тебе все эти годы держать ее фотографию возле нашей кровати? Серьезно, ты же достаточно умный. Подумай сам.
– Это не значит… – Он обрывает сам себя, замирает и бросает на нее подозрительный взгляд. – Из того, что она моя сестра, не следует все остальное.
– Еще как следует. Мы уже встречались раньше, Роджер, на невероятной дороге, и я знаю, как ты появился на свет.
Настоящий ответ намного больше и сложнее, но только такой ответ он может принять здесь и сейчас, а ей необходимо, чтобы Роджер его принял. Необходимо заставить его шевелиться. Если к утру она не выполнит приказ, они об этом узнают и пришлют кого-то, кто выполнит. Она не единственная, кто умеет охотиться.
– Так ты можешь связаться с ней или нет?
– У меня нет ее номера.
– Я не об этом. – Эрин холодно на него смотрит. – Закрой глаза и свяжись с ней. Я знаю, что ты можешь. Ты тоже знаешь. Сейчас у нас нет времени на твои долбаные заморочки, Роджер, и мне не хватит терпения сидеть и держать тебя за руку, пока до тебя дойдет. Я рискую собственной жизнью, чтобы спасти твою. Так прояви хоть каплю благодарности и свяжись уже со своей чертовой сестрой.
Он опять изумленно таращится на нее, пока она идет мимо кровати и, встав на колени, открывает нижний ящик своего комода. Отодвинув в сторону слой нижнего белья и средств гигиены – Роджер всегда с пониманием относился к ее месячным, без проблем мог сходить в аптеку, если она просила (частично она объясняет это количеством времени, которое он провел в голове у Доджер), но пачка тампонов, лежащая на том, что она хотела от него скрыть, всегда отлично его отпугивала, – она достает обитую свинцом коробку. На ней нет защелки: она запечатана воском.
Эрин разбивает восковую пластину одним сильным ударом и оглядывается через плечо на Роджера. Его глаза по-прежнему открыты. Он даже не шелохнулся.
– Они узнают, – тихо говорит она. – Когда взойдет солнце, а у их небольшого научного эксперимента не обнаружится внезапного прилива сил, они поймут, что ты еще дышишь. Они придут к заключению, что я провалила задание, что ты оказался мне не по зубам, и отправят кого-нибудь другого закончить то, что я, по их мнению, начала. У нас есть время до того момента, когда они окажутся здесь и не обнаружат тел; они поймут, что я сбежала, и что тогда? Хрен знает что. Поэтому свяжись с ней прежде, чем мы скроемся.
– Эрин, хватит. Что бы это ни было, прекращай. Это не смешно.
– Я не пытаюсь тебя рассмешить. Я пытаюсь спасти твою тощую неблагодарную задницу.
Она отворачивается. Открывает коробку. Вынимает содержимое. Встает и поворачивается к нему лицом.
Роджер издает глухой булькающий звук, будто он пытается говорить, но рот у него наполнен бетоном. Улыбка Эрин тонкая, как лезвие ножа, и в два раза острее.
– Это Рука славы, – говорит она. – Я сделала ее из отрезанной руки убитой женщины, потому что знала, что рано или поздно она мне понадобится. Я уже так долго тебя защищаю. Так долго, что столько не живут, – спасибо твоей сраной сестре. Мне жаль так неожиданно на тебя все это вываливать, но я сомневаюсь, что мог бы найтись подходящий момент, чтобы сказать: «Эй, Роджер, ты знаешь, тебя создали алхимики, которые хотят править миром, и они надеются, что вы с Доджер поспособствуете достижению этой цели».
Роджер знает эту руку. Прошло много времени, но есть вещи, которые он не в силах забыть: форму длинных элегантных и ловких пальцев Смиты, то, как она красила ногти в вызывающе яркие цвета, привлекая внимание к своим рукам, потому что считала их лучшей частью своего тела. Рука, которую держит Эрин, принадлежит девушке, погибшей в пожаре. Как эта рука могла здесь оказаться? Как она может до сих пор выглядеть такой свежей и словно живой? Но она здесь и выглядит именно так, и мир будто сошел с ума.
– Свяжись с ней, – повторяет Эрин.
В ее голосе нет любви. Может, ее там никогда и не было. А может, и была. В некоторых вещах трудно притворяться, особенно если вы столько лет вместе. А они вместе много лет. Их отношения, пусть и неформальные, пережили официальные браки его друзей и коллег; бывали дни, когда ему казалось, что они будут вместе всегда. Дни, когда ему казалось, что Эрин – девушка из его «долго и счастливо», что они смогут кирпичик за кирпичиком выстроить свое будущее, просто держась друг за друга и никогда не расставаясь. Он доверял ей с самого землетрясения, с тех пор как она перестала быть странноватой соседкой Доджер, а стала его другом, близким человеком и, в конце концов, его возлюбленной.
Он не может в одно мгновение все это отбросить. Поэтому он делает глубокий вдох, пытаясь не обращать внимания на дурные предчувствия, и говорит своим самым серьезным тоном:
– Эрин, я хочу, чтобы ты объяснила мне, что происходит.
– Ого. – Глаза у Эрин удивленно распахиваются. – Каждое проявление действительно подпитывает каждое следующее. Неудивительно. Неудивительно. Я… – Она встряхивается, как мокрая собака, словно пытаясь сбросить с себя нежеланный контроль. – Я родилась в той же лаборатории, в которой создали Доджер и тебя. Вы были любимым проектом человека по имени Джеймс Рид, который уже больше ста лет пытается в соответствии с указаниями Асфодель Бейкер воплотить в человеческом теле универсальную концепцию, называемую Доктриной Этоса. Ваше поколение было первым, в котором он начал разделять Доктрину на две половины, как для того, чтобы носители больше походили на обычных людей, так и для того, чтобы ими было легче управлять. Тебе достался язык. Доджер досталась математика.
– А тебе явно досталось по голове, если ты думаешь, что я поверю во всю эту чушь.
Роджер начинает злиться. Это невыносимо. Это смехотворно, это какое-то сумасшествие; и это невозможно было бы проигнорировать, даже если бы Эрин не зашла так далеко, что упомянула Доджер. Он не говорит о своей сестре, если можно этого избежать. Он сделал свой выбор. Ему с этим жить.
(Под гневом прячется ужас, тягучий, густой и вязкий, как мед. Потому что то, о чем она говорит, невозможно, да, но ведь и квантовая запутанность между близнецами тоже невозможна, а еще невозможно, играя, вызвать землетрясение. Эрин помещает его жизнь в новый контекст, в котором все, во что всегда было невозможно поверить, внезапно обретает абсолютный смысл. И он этого не хочет.)
– А ты не хочешь узнать, для чего они создали меня?
Он не хочет.
– Конечно, хочу, – отвечает он. – Почему бы не поиграть? Так ради чего тебя создали твои безумные хозяева-ученые?
– Не безумные ученые, а алхимики. Безумные ученые добрее к своим творениям.
Свободной рукой она берет стоящую на комоде миску с мелочью, немного наклоняет ее, чтобы показать ему содержимое, а затем подбрасывает монеты в воздух. Роджер не успевает и глазом моргнуть, как они падают на пол, образуя вокруг нее решетку. Каждая монета ложится так, будто под полом спрятана магнитная катушка: точно по вершинам воображаемых квадратов. Каждая монета лежит решкой вверх. Эрин ставит миску на место.
– Хаос и Порядок были одними из первых целей, – говорит она. – Может показаться, что они должны быть чем-то большим, чем Доктрина, но оказывается, что раз они первичны – они просты. Они используют марионеток с таким же происхождением, как у меня, почти так же долго, как работают над воплощением вашего. Я – живое воплощение Порядка, а ты будь порядочным мальчиком, выметайся из постели и двигай за мной.
– Это был ужасный каламбур, – на автомате говорит Роджер.
Он не может отрицать того, что видят его глаза. Он всегда был хорош в том, чтобы объяснять невидимое, но это? Это физическая реальность. Он знает, что никаких магнитов под полом нет. Это зашло слишком далеко, чтобы быть розыгрышем.
Эрин хмурится.
– Ты все еще не воспринимаешь происходящее всерьез? Когда я не выйду на связь, они пошлют сюда людей. Они найдут тебя. И убьют.
– Точно. – Роджер скрещивает руки на груди. – А зачем ты мне помогаешь, если эти люди тебя создали?
– Потому что они создали меня так же, как создали тебя: как часть пары. Хаос и Порядок. Но мы не были так плотно связаны друг с другом, как вы с Доджер, – помнишь, как она вскрыла себе вены и едва не истекла кровью в овраге за домом? Я помню, как во временной линии, которой никогда не существовало, вы с ней спорили, точно ли необходимо, чтобы это случилось. Стоит ли вам вдвоем изменить ход событий. Но она сказала, что это происшествие должно остаться на временной линии, потому что благодаря этому я смогла убедить тебя поехать со мной.
Глаза у Роджера раскрываются все шире, так что кажется, что еще чуть-чуть, и они станут размером в пол-лица. Он сильнее обхватывает себя руками: ему нужна хоть какая-то поддержка.
– Ты не сможешь выжить, если она умрет, а она не сможет выжить, если умрешь ты, – кукушата так устроены, все в вас продумано до последней детали. А я прекрасно могу жить без своей второй половинки. Но это не значит, что я этого хотела.
Даррен, будучи олицетворением Хаоса, был угрюмым и вспыльчивым, жестким до комичности. Он хотел, чтобы все происходило в точном соответствии с правилами, которые понимал только он, потому что он сам их придумал. И он ее любил. О, как же он ее любил. Они были двумя сторонами одной монеты, не братом и сестрой, как воплощения Доктрины, но Адамом и Евой еще не сформированной вселенной, и они настолько подходили друг другу, что даже мысль о разлуке была болезненно невозможной.
Пока Риду не понадобился молоток, чтобы забить упрямый гвоздь. Пока Эрин не понадобилось обучение. Пока кукушатам не понадобился кто-то, кто наблюдал бы за их гнездом, пока они растут; кто-то, кого они могли бы принять за своего, хотя технически это невозможно. Свои друг для друга только они сами. Всегда только они.
Эрин бывала в этой точке много раз: временные линии петляли, изменялись вокруг нее снова и снова. Ни в одной из них Даррена рядом не было. Она подозревает, что, как и попытка самоубийства Доджер, его смерть – одно из тех событий, которые невозможно изменить: на нем основывается ее готовность предать Рида. Она ненавидит их за это – ненавидит Роджера и Доджер, которые могли бы быть вместе, если бы перестали друг друга отталкивать. Она ненавидит их больше всего на свете, и она умрет уже в который раз, если это будет необходимо, чтобы они остались вместе. Она делала кое-что и похуже.
– Я не могу с ней связаться, – говорит он. – Она не… Мы не общались семь лет. Я не отвечал, когда она пробовала постучаться, и однажды она перестала выходить на связь.
– Попробуй.
– Я не могу.
– Из-за тебя нас обоих убьют, – говорит Эрин, но в ее голосе нет злости. Она достает из кармана телефон и швыряет его на кровать. – Попробуй обычным способом.
– У меня нет ее номера.
К его удивлению, она смеется. Это высокий, яркий, невозможно напряженный звук, будто лопается стекло.
– О, поверь мне, счастливый мальчик, это никогда не имело значения. Попробуй.
Роджер берет телефон. Набирает номер ее старой квартиры – которой не существует уже несколько лет. Ждет.
Три гудка, четыре, пять, он уже почти решает закончить звонок, когда слышится щелчок, а затем в его ухе раздается голос Доджер, и Доджер говорит ему:
– Это Доджер. Что вам нужно?
Во рту у него мгновенно пересыхает. Он с усилием сглатывает, а потом говорит:
– Эм. Привет, Додж.
– Роджер? – слышит он озадаченный голос. – Почему ты звонишь мне с крыши? Ты наконец решил обзавестись мобильным?
Во рту пересыхает еще сильнее. Он не может говорить.
(Потому что он это помнит; еще мгновение назад не помнил, и он даже не может сказать с уверенностью, что это уже случилось мгновение назад, но совершенно точно и однозначно случилось сейчас. Вот Доджер возвращается с кухни, куда ходила за лимонадом и брауни, и допытывается, зачем было разыгрывать ее звонком с крыши, если он знал, что она сейчас вернется. Он отнекивается и говорит, что у него нет мобильного и он просто никак не мог позвонить. Это был прекрасный день. В воздухе пахло жимолостью. У брауни был вкус шоколада и марихуаны. И это случилось почти восемь лет назад.)
Сейчас она повесит трубку. Он это знает, поэтому снова тяжело сглатывает и говорит:
– Я соскучился. Вот и все.
– Придурок, – с глубокой нежностью говорит она.
Раздается щелчок – она поставила трубку на подставку (стационарные телефоны, тогда они еще пользовались стационарными телефонами), и теперь он слушает тишину.
Затем Роджер медленно опускает телефон и переводит взгляд на Эрин.
– Я только что позвонил Доджер.
– Ага, – говорит Эрин. – Но, похоже, ты набрал старый номер.
– Но как?..
– Собирайся. Возьми все, что нужно. – Она достает из кармана зажигалку, щелкает и начинает зажигать пальцы Руки. – К утру мы должны исчезнуть.
Еще мгновенье Роджер просто на нее смотрит. Затем быстро начинает собираться.
Последнее, что делает Эрин, – поджигает дом.
Она делает это стремительно и точно – прикасается Рукой славы к старому деревянному крыльцу и отступает назад, когда пламя начинает разгораться, разрастаясь слишком быстро, слишком прожорливо для обычного пламени. Когда огонь, потрескивая, полностью охватывает фасад дома, она отворачивается и идет к тротуару, где ее ждет Роджер.
– Надо побыть здесь пару минут, – говорит она. – Рука славы делает нас абсолютно незаметными для всех, кому не положено нас видеть, а нам до того, как уйти, нужно убедиться, что огонь как следует взялся за интерьер.
– Ты сожгла дополнительный корпус естественных наук, – говорит он.
Если Эрин и удивлена непоследовательностью его заявления, она этого не показывает. Она просто кивает.
– Да. Я его сожгла. С телом вашей подруги внутри. Мне пришлось. Это был приказ.
– От людей, которые, если верить тебе, нас «создали». – К концу фразы его голос ломается от горечи, так что последние два слога слова «создали» почти нельзя разобрать. – И они же сказали тебе убить Смиту?
– Да.
Из соседних домов выходят люди, машут руками в сторону пожара, кричат и говорят друг другу набрать 911. Некоторые выглядят слишком заинтересованно. У таких даже при виде свечи в глазах появляется блеск, и в ближайшие дни им будет сниться огонь. Опасные люди.
– Зачем?
– Потому что по вашей крови она поняла бы, что вы не настоящие. Что ты и твоя сестра были созданы, а не рождены. Вы слишком похожи, чтобы быть разнояйцевыми, и слишком разные, чтобы быть однояйцевыми. Она была очень умной, и перед ней встала сложная задача. Она поняла бы, что что-то не так. Ваши создатели, не хотят, чтобы кто-то что-то разнюхал про их дела. Ее нужно было убрать.
– Но…
– Мы уже сто раз это обсуждали. Поверь. Я даже несколько раз позволяла ей жить, когда мне казалось, что мы можем рискнуть. И знаешь, что происходило? Мы оказывались в дерьме гораздо быстрее. Быстрее приходили к нулевой точке. У тебя было слишком мало времени, чтобы освоиться в языке собственной кожи. У Доджер было слишком мало времени, чтобы понять, как работать с числами. Мы умирали быстрее. Так что не спорь со мной. Смерть Смиты – это отстой. Меня воротит оттого, что я ее убила. Но она умерла быстро и чисто, и мы смогли столько времени жить спокойно, и по итоговому счету я выбираю такой вариант. Свою жизнь, а не ее, точка.
С мягким треском обрушивается крыша. Кто-то все-таки позвонил в 911: воздух наполняется звуком сирен. Постепенно до Роджера доходит, что никто не показывает на них пальцем. Никто не подходит, чтобы спросить, все ли с ними в порядке. Они много лет жили по соседству, а теперь соседи ведут себя так, будто их не существует.
– Что… – начинает он.
– Я же говорила.
Эрин берет его за руку и ведет к ближайшей группе глазеющих на пожар людей.
– Как думаешь, они успели выбраться? – спрашивает один из них. Он стоит на земле босиком, в одном халате, наброшенном на голое тело.
– Надеюсь, да, – отвечает какая-то женщина. Ее взгляд скользит мимо Роджера, как будто его там нет. Для нее его в самом деле нет. – Они были такой милой парой.
– Они уже говорят о нас в прошедшем времени, – говорит Эрин. – Так позволь им тоже стать твоим прошлым. Пойдем. Нам нужно найти твою сестру, пока не стало слишком поздно.
После землетрясения Роджер не любит водить машину, но время от времени этого не избежать. Их машина припаркована на улице. Никто из соседей не замечает, как он заводит ее и отъезжает. Люди расступаются, чтобы избежать столкновения, но никто не обращает на них внимания, никто не говорит: «Эй, вот Роджер и Эрин, они живы». Люди просто продолжают пялиться на пожар, и Роджер и Эрин под сенью Руки славы уезжают прочь, в неопределенное будущее.