Что-то с грохотом падает между рядами стеллажей. Роджер в это время ставит книгу на полку; замерев на месте, он склоняет голову набок, анализируя шум. Вроде бы ничего не разбилось: на сей раз это не студенты, притащившие пиво в отдел редких книг. Это не звук упавшего тела, так что никто не потерял сознание и не собирается безобразничать. Количество людей, считающих библиотеку подходящим местом для секса, не перестает его удивлять. Конечно, он и сам, будучи студентом, пару раз так делал, но одного пореза о бумагу в неудачном месте хватило, чтобы понять, что дойти до комнаты гораздо правильнее.
– Дети, – наконец заключает он, качая головой и улыбаясь.
Как-то незаметно парни и девушки того возраста, в котором он сам когда-то приехал в студенческий городок Беркли, превратились в «детей», за которыми нужен присмотр и которым нельзя доверять редкие книги из университетской коллекции. Он обнаружил, что в последнее время больше не находит студенток привлекательными: его разум высчитывает, сколько времени прошло с тех пор, как они закончили школу, и решает, что они слишком молоды, чтобы с ними связываться, поскольку из этого все равно не выйдет ничего путного. Возможно, это даже хорошо (он знает множество преподавателей помоложе, у которых были проблемы из-за отношений со студентками), но все же он чувствует, что сам стал еще взрослее, и не совсем к этому готов. Это другие люди становятся взрослыми. С ним такого не должно было произойти. Никогда.
Положив оставшиеся книги на тележку, Роджер идет на звук, засунув руки в карманы. Он один из самых молодых профессоров факультета лингвистики Калифорнийского университета в Беркли; многие студенты считают его «своим» – в отличие от более старших коллег. И если в дальнем углу обнаружится парочка в дезабилье, им будет не так неловко, если именно он скажет им, что библиотека – не место для подобных активностей. А если это еще одна чертова белка, он просто откроет окно.
Пол под ногами не скрипит, стены не стонут от старости. Главной университетской библиотеке всего пять лет; она яркая, чистая и новая, здесь еще нет запаха пыли и времени, которые в конце концов овладевают каждой хорошей библиотекой. Родители видят университетские корпуса и улыбаются, представляя, как их драгоценные детки учатся в прекрасных помещениях, изучая прекрасные предметы, и им не нужно беспокоиться о грибке на стенах или разрушающейся кладке. Студенты – каким был и он – смотрят на те же самые помещения и хмурятся, думая о стенах, увитых плющом, таинственных читальных уголках и силе времени. Он хотел бы найти способ сказать им, что они могут сами стать частью процесса, превращающего новое место в старое, что иногда быть тем, кто оставляет отметины на фасаде, не менее важно, чем сразу выбрать что-то уже обветшалое и потертое. Он это чувствует, но знает, что, если попробует выразить мысль вслух, люди могут его испугаться, поэтому он молчит.
Роджер Миддлтон стал именно таким, как и ожидалось: профессором в брюках цвета хаки и джинсовой куртке с нашивками, с легкой улыбкой и стремительной походкой, которая позволяет ему добираться из одного конца кампуса в другой менее чем за двадцать минут. Подобно многим, кто пережил сильное землетрясение, он предпочитает собственные ноги остальным видам транспорта: велосипеды ненадежны, когда в асфальте появляются трещины, автомобили недостаточно маневренны, чтобы уворачиваться от падающих предметов, а вот ноги – ноги вынесут на безопасное место, если такое вообще есть. Он снимает полдома за пределами кампуса, и все его комнаты, кроме спальни, от пола до потолка заставлены книгами. В спальне тоже есть книги – на полу, на кровати, – но на стенах нет ничего, что могло бы упасть. Вся мебель низкая: два письменных стола, комод, прикроватная тумбочка.
На тумбочке три фотографии. На одной – он со своими родителями, на другой – он со своей нынешней девушкой, а с третьей в камеру настороженно смотрит девушка с такими же, как у него, глазами – будто опасается, что камера сейчас на нее набросится. Он хранит этот снимок как напоминание, что больше никогда не сможет ее увидеть, потому что вместе они могут быть опасны для себя и окружающих. Но он скучает по ней. Он больше не слышит перед сном ее голос у себя в голове, он уже почти забыл, как выглядит красный цвет, воспринятый ее глазами, но он все еще по ней скучает. Он полагает, что всегда будет скучать. Он надеется, что это достаточная плата за то, что они натворили, за то ужасное нечто, которое они создали вместе, хотя совершенно этого не хотели.
Роджер заворачивает за угол, и вот он, источник звука: на ковре лежит куча книг, свалившихся с полки из-за того, что их не поставили достаточно аккуратно.
Студенты, как известно, пихают книги как попало, и время от времени образуются неустойчивые башни, которые неизбежно рушатся, воспроизводя землетрясение в рамках томов и страниц.
На этот раз обвал произошел в секции прикладной математики. Вздыхая, Роджер наклоняется и принимается собирать книги.
Он подобрал уже три, когда вдруг замечает, что снизу прямо на него смотрит портрет Доджер. Роджер морщится, поднимает и эту книгу и переворачивает, чтобы увидеть заголовок. «Ты + Я: математика социальных связей» – гласит название, а под ним написано ее имя более мелким, но таким же жирным шрифтом. Интересно, какого цвета обложка – такая же яркая и приторно-сладкая, как он думает, или нет. Интересно, принимала ли Доджер участие в разработке дизайна. Она так и не получила степень, но в дивном новом мире компьютеров, стартапов, TED-презентаций и людей, пытающихся предсказать следующий технологический прорыв, ей это было не нужно. Она занимается математикой в реальном мире с тех самых пор, как он, вернувшись в университет спустя три недели после землетрясения, обнаружил, что она покинула городок, оставив только записку в его почтовом ящике.
Роджер, похоже, теперь твоя очередь. Это справедливо. В прошлый раз тебя бросила я. Свяжись со мной, если я когда-нибудь тебе понадоблюсь. Люблю тебя.
Твоя сестра
Она не оставила свой номер, и это было так на нее похоже: она резонно считала, что даже если он не захочет говорить в том пространстве, которое они создали между собой, он будет знать или, по крайней мере, найдет другой способ, как с ней связаться. Он не знает, была ли она права. Потому что он ни разу не пытался ее найти. Каждый раз при одной только мысли об этом он чувствует, как земля уходит из-под ног, слышит, как вокруг рушатся стены, и вспоминает, что все это произошло по их вине. Вместе они опасны. Так не должно быть – все законы физики и природы, простая линейная реальность говорят, что так не может быть, – но это так. Он не может рисковать. Неважно, как сильно ему хочется ее увидеть, неважно, как сильно он ее любит, он не может рисковать.
Он кладет ее книгу на нужную полку вместе с другими книгами по той же тематике и уже не в первый раз надеется, что она счастлива, где бы ни была. И понимает, что на этот раз он сбежал не для того, чтобы спасти себя. Он сбежал, чтобы спасти мир.
Студенческий городок Беркли восстанавливался довольно долго. Даже спустя семь лет после землетрясения, изменившего облик округа, еще остаются следы разрушений, впечатанные в архитектуру. Башня с часами скрыта под строительными лесами – ее восстанавливают.
Есть аспиранты, для которых башня всегда была накренившейся, молчаливой, искалеченной великаншей, наблюдающей за их повседневными делами. Пересекая главную площадь кампуса, они останавливаются, смотрят на скрывающие башню щиты и ощущают смутное чувство потери, как будто то, чему полагалось быть вечным и неизменным, меняется, и неизвестно, к лучшему ли.
(Другие аспиранты и преподаватели тоже останавливаются и тоже смотрят на башню, но совсем с другими чувствами. Их охватывает облегчение, как будто мир наконец-то возвращается в нормальное русло. Починка часов не может обратить время вспять или воскресить мертвых, но это символ долгожданного восстановления.)
Роджер идет по каменным мозаичным дорожкам от новой библиотеки к главной площади городка и, как всегда, старается не замечать, сколь многое вокруг изменилось по сравнению с тем днем, когда он впервые пришел сюда на экскурсию по кампусу полным надежд первокурсником с широко распахнутыми глазами. Практически ни один фасад не избежал изменений. Исчезли старые деревья с крепкими стволами – во время сильной тряски их попросту с корнями выдернуло из земли. Даже дорожки изменились. Большинство выложены из тех же искусно подобранных обломков каменных плиток, которые встретили его в тот день, когда он впервые ступил на территорию кампуса – невинный, не ведающий, что его ждет. На деле после землетрясения их выкопали и переложили заново, создав легкую иллюзию непрерывности мира, который, казалось, внезапно ее лишился. Он не отрывает взгляда от дорожки. Если смотреть на нее достаточно сосредоточенно, почти удастся притвориться, что ничего не изменилось.
Университет Беркли не закрывался ни на один день, ни даже на час. Кампус и город были разрушены, но нужно было многое сделать: провести траурные церемонии, обследовать комнаты, – так что в кампусе было оживленно, словно в улье, всюду светились фонарики и звенели голоса, пока не прибыли спасатели и не помогли разобрать обломки. После этого казалось, что лучше всего просто… продолжить занятия. Занимались на открытых площадках, во внутреннем дворе – везде, где не было опасности обрушений. Некоторые преподаватели и энергичные аспиранты вызвались помочь студентам, чья работа была уничтожена землетрясением. А когда штат не взял со студентов плату за семестр в рамках ликвидации последствий стихийного бедствия, выживание университета было гарантировано. Студенты Беркли стали одними из самых преданных в мире.
Но не все. Некоторые перевелись; в основном это были специалисты в области компьютерных наук, которым для получения диплома были необходимы компьютерные лаборатории, так что они с извинениями на устах и отблеском будущего в глазах отправились в Стэнфорд или в Калифорнийский университет в Санта-Крузе. Некоторые бросили учебу, потому что так и не оправились от событий того ужасного дня, выбившего землю у них из-под ног. А некоторые просто уехали. Например, Доджер. Только что она была здесь, а вот ее уже нет: она собрала уцелевшие после землетрясения вещи и исчезла; предположительно, вернулась в родительский дом южнее по побережью, но в действительности… это ведь Доджер. Кто знает, где она оказалась?
Роджер не пытался ее найти – ни тогда, ни сейчас. После того, что они сделали вместе… Нет. Неважно, как сильно он по ней скучает, некоторые вещи просто нельзя допускать.
Он идет через кампус к Телеграф-авеню, которая тоже теперь выглядит по-другому. Некоторые старые здания канули в Лету, уступив место новым постройкам; от других остались только скелеты и груды обломков – им предстоит обрести новых владельцев, которые расчистят место и построят что-нибудь новое и блестящее – никогда не чувствовавшее подземных толчков и не ощущавшее, что вот-вот рухнет. Некоторые из старых заведений пережили землетрясение благодаря укрепленному фундаменту и причудам географии: «Распутин Рекордс» все еще на месте, как и «Моес Букс». Он недостаточно хорошо помнит невысокие здания слева по улице, чтобы понять, пережила ли землетрясение оригинальная пиццерия «Фэт Слайс» или ее перестроили. По крайней мере, рецептура осталась прежней, и он думает, что это не хуже, чем сохранить оригинальные стены. А может, и лучше.
(В глубине души он всегда будет рад, хотя ему стыдно за эту радость, что этот город – город, где они с Доджер наконец были вместе, где им наконец дали стать друзьями, братом и сестрой и всем, чем они должны были быть всю свою жизнь, – разрушился прежде, чем он от нее ушел. Он начал все с чистого листа. И надеется, что и она тоже.)
Он доходит до Дерби-стрит и сворачивает в жилые кварталы. Они прячутся за коммерческими зданиями, надежно скрывающими их от глаз туристов и родителей, приехавших навестить своих чад. Здесь процесс восстановления гораздо заметнее, потому что этот район Беркли по большей части отказался меняться. Живущие здесь люди дорожат своими викторианскими домами, которые сейчас стоят в строительных лесах, и их мало-помалу – по черепичной плитке, по кусочку проволоки – осторожно возвращают к жизни. На одной из улиц все жители согласились три недели жить без электричества, потому что в каком-нибудь доме мог запросто вспыхнуть пожар; и, когда бригада электриков восстановила проводку, они устроили праздничную вечеринку на весь квартал – фейерверки были видны за несколько миль. Арендная плата здесь невысокая, нужно только найти человека, который готов доверить свое отремонтированное сокровище незнакомцу.
Дуплекс Роджера располагается на нижнем этаже одного из таких викторианских домов, хотя употреблять слово «этаж» не совсем верно: на самом деле есть только половина этажа, так что они обходят дыры в полу, посмеиваясь над абсурдностью ситуации; иногда Роджер изображает канатоходца, но временами ему все-таки просто хочется иметь возможность сходить в туалет, не рискуя оказаться в подвале.
В коробке на крыльце свернулся калачиком древний рыжий кот, спрятав нос под лапу. Наклонившись, Роджер ласково гладит старину Билла и заодно проверяет, что тот еще дышит. Никто не знает, сколько ему на самом деле лет, но он точно прожил дольше всех уличных котов, которых Роджеру доводилось встречать, и он морально готовится к тому дню, когда сердце доброго старого котяры сдастся и он тихо, спокойно уйдет.
Бока старины Билла вздымаются и опадают – несильно, но в ровном ритме. Что ж, еще один день для лучшего кота в Беркли; еще одна ночь для лучшего кота на свете. Роджер поднимает взгляд и видит, что входная дверь открыта и с порога ему улыбается Эрин.
Он улыбается в ответ.
– День прошел удачно? – спрашивает она и, ухватившись за лацканы пиджака, поднимает Роджера на ноги.
Он подается навстречу, не сопротивляясь. Он давно уяснил, что, когда красивая женщина чего-то от тебя хочет, лучше не спорить. Так будет гораздо приятнее для всех.
– Вполне. – Он наклоняется и целует ее, и она с энтузиазмом отвечает на поцелуй. Когда он снова отстраняется, она улыбается. И он тоже. – Как прихожане?
– Приходят, – бесстрастно отвечает она и тут же смеется над своей шуткой.
Из квартиры, где жила Доджер, в университете осталась только Эрин. Кэндис погибла, пытаясь спасти группу дошкольников от рушащихся стен. Доджер исчезла. А Эрин осталась. Она переждала землетрясение недалеко от квартиры, прижимая к себе старину Билла. А потом отпустила кота и отправилась искать, где может пригодиться ее помощь. Оказалось, что у нее золотые руки, – как она объяснила, потому что ее семья занималась строительством и медициной. Роджер встретил ее через три дня после землетрясения возле приемной палатки полевого госпиталя. Он неловко спросил, как у нее дела. Она рассказала ему про Кэндис, про то, как обрушилась их квартира, про то, как она откапывала одежду из-под обломков. Он спросил, не хочет ли она переехать к нему, потому что его жилище осталось целым, хотя воды пока нет.
Она переехала в тот же день. Когда три недели спустя он переехал в квартиру побезопаснее и с работающим водопроводом, она переехала вместе с ним. В их первом совместном жилье было две спальни. Здесь тоже, но одна из них служит рабочим кабинетом: в ней все заставлено книгами, которые он не разрешает хранить в той комнате, где они спят. Унитарианская церковь, где Эрин служит пастором, находится всего в полумиле от их нынешнего жилья. Как и он, она почти каждое утро ходит на работу пешком. Как и он, она предпочитает ноги другим видам транспорта.
Глубоко в подсознании для них обоих землетрясение все еще продолжается и будет продолжаться всегда.
Прежде чем пропустить Роджера в дом, Эрин снова его целует. Затем закрывает за ним дверь, отгораживаясь от мира, в котором они чужие, который не был создан, чтобы вместить и принять таких, как они.
– Так что, ничего интересного?
– Кто-то построил в библиотеке башню из книг, и она упала, когда я наводил порядок на полках. – Он снимает куртку и вешает ее на крючок. – О, и я почти закончил перевод манускрипта, который принес Кристофер. Это очень интересный диалект бретонского.
– Стены еще не начали кровоточить? – мягко спрашивает она. – Когда ты переводишь какой-нибудь манускрипт из глубины веков, я все время этого опасаюсь. Что стены начнут кровоточить, и нам придется иметь дело с восставшими мертвецами и кучей агрессивных оживших деревьев.
– Ради тебя я бы приделал себе вместо руки бензопилу, – говорит Роджер, и Эрин смеется, и все чудесно, все идеально.
Конечно, кое-чего недостает, и не только в полу гостиной, но чего-то недостает в любой жизни, ведь так? Именно недостающие фрагменты отличают настоящую жизнь от картины жизни, которая не могла бы существовать на самом деле.
Недостающие фрагменты – неотъемлемая часть существования.
Роджер пытается убедить себя в этом, шагая вслед за Эрин на кухню. Кофе и лимонный кекс могут справиться с любой меланхолией.
Она идет с твердой уверенностью (ему до такой уверенности – как до луны пешком), с абсолютной верой в то, что ее ноги найдут надежные участки пола. Только благодаря ей они вообще могут здесь жить: технически это здание должны были признать непригодным для проживания, но каким-то образом она нашла правильное сочетание законов и лазеек в них, чтобы это место стало их домом. Правила любят ее почти так же сильно, как он. Ее пепельные волосы прекрасно смотрятся в свете, проникающем через окно в коридоре, и это дом, это гавань, это все, что ему нужно.
Может быть, это не совсем та жизнь, о которой он мечтал, но абсолютно точно та жизнь, которую он заслуживает.
Роджер может засыпать долго, но, когда заснет, он спит глубоко, безусловно, как дитя. Он раскидывает худые руки, которые обычно держит крепко прижатыми к телу, обнажая их истинную длину.
Эрин сидит рядом с ним на кровати, наблюдая, как он похрапывает.
Она хотела бы любить его так же, как он, наверное, любит ее. Она хотела бы ответить на его участившиеся намеки на брак, детей, дом в Олбани или на холмах Беркли. Она хотела бы рассказать ему, что все будет совсем не так, как он хочет, что она здесь только потому, что должна, и хотя некоторые аспекты их отношений вышли довольно органичными – то, что она выбрала сама, а не то, что ей приказали сделать, – эти отношения сами по себе были спроектированы с самого начала. То же самое можно было бы сказать о них обоих. Они оба появились в этом мире не тем путем, каким должны появляться дети. И вряд ли они покинут его так, как остальные люди.
Роджер морщит нос, что-то недовольно бурчит и поворачивается на бок. Эрин, воспользовавшись возможностью, соскальзывает с кровати. Если он займет всю кровать, когда снова перевернется на спину, она будет спать на диване, как бывало уже не раз. Роджер понимает. В этом весь он.
Иногда она сравнивает его с единственным мужчиной, с которым раньше жила, – с Дарреном, своим братом, который весь состоял из грубых линий и острых углов. Если бы она вышла из спальни, он бы последовал за ней, спрашивая, почему она нарушила его сон, почему исчезла, когда должна быть с ним, и обвиняя ее в том, что она нарушает естественный порядок вещей.
Они стали бы спорить, он – низким, твердым, разумным голосом, а она – все больше повышая тон, пока вокруг не полопалась бы вся стеклянная посуда, принесенная в жертву на алтаре их гнева. Ссора закончилась бы с наступлением утра или когда один из них признал бы, что неправ (смотря что случилось бы раньше), и тогда они, затихнув, заснули бы вместе, свернувшись в клубок, как щенки.
Со дня его смерти прошло уже достаточно много времени, а он все еще ее преследует. Порой она думает, что он будет преследовать ее, пока она не уйдет за ним в пустоту, которая ожидает таких, как они, по ту сторону завесы. Как близнецов всюду сопровождают рубцы от запусков и перезапусков их личной временной линии, ее всюду сопровождает парень, бессмысленно умерший на кукурузном поле. У него нет могилы. Она – его живой мавзолей.
Эрин, скрестив ноги, садится на диван и ждет. Спустя три минуты после наступления полуночи звонит телефон. Она принимает вызов. Подносит телефон к уху.
– Здравствуй, Эрин.
Она чуть не роняет телефон.
Обычно вечерний отчет принимает Ли – она, конечно, змея, но змея, которую Эрин знает досконально, а та так же хорошо знает ее. Ли создала ее, вылепила, вплоть до цвета кожи и текстуры волос. Ли – не ее мать, скорее ее архитектор, и одна из них однажды убьет другую, но Ли – своя. А этот голос…
Этот голос одновременно и мягче, и жестче, железный прут, завернутый в бархат, который трется об обнаженную кожу в тошнотворно-сладкой пародии на соблазнение. Эрин не разговаривала с Ридом много лет – с тех пор, как покинула лабораторию, – но она все равно знает этот голос. Она прекрасно его знает.
– Сэр, – с трудом выдавливает она: горло пересохло, рот будто набит пеплом.
– Ты отлично справилась с наблюдением за языковым аспектом твоей пары. Математика сама по себе безвредна. Чтобы пистолет выстрелил, нужен спусковой крючок. – Он усмехается собственной шутке; сухой смешок похож скорее на бряцанье костей в могиле, чем на смех. Когда он говорит снова, на веселость не остается даже намека: – Твое задание изменилось. Убей его.
– Сэр?
– У нас есть кандидаты получше, пара, которая смогла созреть без разделения, и нельзя допустить, чтобы, когда Доктрина попытается принять физическую форму, она запуталась в телах. Миддлтон стал обузой. Я ценю твою службу, и тебе необходимо закончить этот эксперимент. И замести все следы. Мы ждем твоего возвращения не позднее чем через неделю – о, и, Эрин? Постарайся на этот раз придумать что-нибудь, не привлекающее внимания. Нельзя же бесконечно все сваливать на неисправность проводки.
Линия замолкает. Звонок окончен. Эрин опускает телефон и тупо глядит в коридор. На том конце спит беззащитный, ничего не подозревающий Роджер. Он понятия не имеет, кто она, кого он пригласил в свой дом, в свою постель. Он никогда ее не подозревал, ни одной секунды. Она может позволить ему уйти вот так, позволить умереть в блаженном неведении, не зная, для чего он был создан, на что он способен. Это единственный вариант, насчет которого она на сто процентов уверена, что ни разу его не выбрала. Шансы на то, что Доджер сумеет самостоятельно перезагрузить временную линию до того, как умрет от шока из-за разрыва связи, близки к минимальным. Так что нет, этого Эрин не делала ни разу. Всякий раз, в каждой временной линии, при каждом перезапуске она выбирала отказаться от выполнения приказа. Она выбирала открытую борьбу.
Она так устала. Кукушки счастливо забывают о путешествиях в Невозможный город. Она – нет. Она не может выбраться из этой паутины бессчетное число жизней, и искушение поставить точку гораздо сильнее, чем она ожидала. Один взмах ножом, одно горло, и она не просто станет их миленькой убийцей. Она сможет вернуться в лабораторию, в уютный мир, для которого была создана, и собственными глазами увидеть, какой станет вселенная, если Доктрина в самом деле воплотится, в самом деле оживет.
Вселенная, которой будет править Рид, а Ли станет его правой рукой. В который раз – десятый? сотый? тысячный? – Эрин представляет эти варианты развития событий, а затем, по-прежнему зная, что ей предстоит сделать, встает с дивана; пара шагов – и сумрак дома поглощает ее.