– Когда тебя ждут дома?
Доджер стоит у дальней стены с маркером для доски, добавляя числа в уже начатые колонки символов. У нее невероятно аккуратный почерк, больше похожий на машинный шрифт, обработанный человеческой рукой, чем на что-то естественное; каждый символ занимает ровно столько же места, как и все остальные, и со всех сторон идеально совпадает по размеру с соседями. Роджер и не ожидал ничего другого. Он сидит в позе лотоса у нее на кровати. В комнате не предполагается опоры для спины; загадка ее утренних занятий йогой раскрыта. Он практически уверен, что без них она давно потянула бы мышцы, пытаясь каждое утро сделать домашнюю работу, не говоря уже об остальной части дня. В комнате пахнет маркерами и чистящим средством; единственного окна не хватает, чтобы эти запахи выветрились. Старина Билл сидит снаружи на подоконнике, всем своим видом демонстрируя, что мог бы попасть внутрь, если бы захотел, но предпочитает остаться снаружи. Небо серое, в воздухе пахнет дождем, и мир никогда еще не был таким идеальным.
– Улетаю в воскресенье утром, – терпеливо говорит он. Доджер и так уже это знает: она помогла ему найти билеты, обнаружив с помощью математических заклинаний лучший вариант праздничного рейса между Беркли и Кембриджем. (Ладно, между Сан-Франциско и Бостоном: может быть, в математике она настоящая волшебница, но создавать аэропорты из ничего не входит ни в круг ее умений, ни в круг интересов. Да и куда бы они их впихнули?) – Меня не будет шесть дней, вернусь в субботу после Дня благодарения. Ты все еще можешь приехать к нам, если хочешь.
– Чтобы собственные родители убили меня за то, что я неблагодарный ребенок? Нет уж, спасибо. – Она добавляет еще ряд чисел. – Я поеду домой, в Пало-Альто, съем индейку, которую папа пожарит во фритюре, и буду довольна. Правда. Он хорош в делах, для которых нужно неправдоподобно много огня. Не забудь о часовых поясах: я встаю не раньше девяти, для тебя это будет полдень.
– Помнится, когда-то ты вставала в пять.
– Да, потому что ты вставал и был готов бежать общаться в восемь, и еще потому, что меня тиранически заставляли ложиться спать в страшную рань, неподходящую для моего развивающегося разума. – Она улыбается ему через плечо. – Теперь у меня другой распорядок.
Он поднимает голову и улыбается в ответ. Они все больше синхронизируются; не настолько, чтобы она переживала, что квантовая запутанность становится сильнее, но достаточно, чтобы она снова по-настоящему поверила, что он подхватит ее, если она упадет. (Квантовая запутанность – по-прежнему лучший способ описать их ситуацию, хотя они осторожно расспрашивали знакомых физиков. То, что с ними происходит, – если и не уникальный случай в анналах человеческой истории, то уж точно необычный и аномальный. В том числе поэтому они так осторожны в поисках дополнительной информации. Исследовать странный феномен, не выходя из собственной комфортной квартиры, – это одно. Делать это, находясь в чужой лаборатории, – совсем другое.)
– А я научился считать часы, – говорит Роджер. – Я не буду тебя будить. Хотя могу отругать, если ты все еще будешь бодрствовать, когда я буду ложиться. Ты должна спать хоть иногда, Додж. Отсутствие сна плохо на тебе сказывается.
– Говорит парень, который не спал три дня, потому что читал и анализировал кучу книг на шумерском. Ради удовольствия.
– Я получал удовольствие. – Он разворачивается к ней лицом. – У меня есть к тебе вопрос, если у тебя найдется минутка.
– Это «найдется минутка» в смысле «можешь продолжать работать» или в смысле «пожалуйста, положи маркер, мне нужно все твое внимание, это очень важно»?
Доджер продолжает писать. На уровне глаз место на стене заканчивается; вскоре ей придется встать на колени, а в итоге – лечь на живот: числа и символы разматываются из маркера, словно нить из клубка; она Шахерезада математического мира. Роджер почти никогда не знает, над чем она работает. Несколько раз она пробовала объяснить, но он сумел уловить смысл только в самых общих чертах. И перестал спрашивать. Ему достаточно видеть, что, когда она этим занимается, она счастлива.
– Последнее, если ты не возражаешь.
Доджер останавливается.
– Дай я это допишу, – отвечает она и строчит с удвоенной скоростью, пока не доходит до конца строки. Затем надевает колпачок на маркер и поворачивается, одновременно опускаясь на пол. Будто журавль пристраивается в гнездо – невозможное количество материи укладывается в невозможно маленькое пространство. Она наклоняет голову и спрашивает: – Хочешь предложить съехаться? Потому что я думаю, что это плохая идея. Я немного почитала – не только про физику, но и про математику, – и у меня есть опасения…
– Многие из которых не дают мне спать по ночам, уж поверь, – перебивает Роджер. – Я не хочу съезжаться с тобой по тысяче причин. Это одна из них. Другая – как объяснять твое присутствие девушкам, которых я привожу домой.
– Почти все на кампусе считают, что я твоя сестра. Но это неважно. Если с девушкой стоит встречаться, она поверит, когда мы скажем, что между нами ничего нет.
– Я с тобой согласен. Но двадцать лет романтических комедий – нет, и они сильно усложняют ситуацию, когда я, скажем, привожу девушку домой, а ты как раз выходишь из душа, так что первое, что она видит в моей шикарной холостяцкой берлоге, – мою мокрую полуголую рыжую сестру.
– Все знают, что рыжие – ненасытные секс-машины, – ровным тоном говорит Доджер. – С нашими-то веснушками, любовью к математике и вечным стремлением не ходить на свидания, потому что на них уходит слишком много времени, которое можно провести с большей пользой.
– Не все отказываются от свиданий во время учебы в университете.
– Не всем нравится иметь свободное время.
Роджер пожимает плечами.
– Каждый развлекается по-своему. Мы можем вернуться к теме?
– Я и не знала, что мы ушли от темы. Я даже не знаю, что это за тема.
– Ты не дала мне сказать, – протестует он. – Это про моих родителей.
Доджер замирает. Роджер терпеливо ждет. Он уже видел такое несколько раз и понимает, что происходит. Слова – точно не ее сильная сторона. Она может достаточно легко поддерживать беседу, она не глупа, но иногда тонкие языковые смыслы от нее ускользают. Когда это случается, а она знает, что это важно, она отключается, блокирует все лишнее и погружается в суть проблемы. О чем он на самом деле спрашивает? Зачем он об этом спрашивает? Что будет, когда она ответит?
(Он делает нечто подобное, когда нужно произвести более сложные расчеты, чем просто разменять деньги. Келли любила пошутить про «чаевой паралич», когда он на пять минут переставал реагировать на внешний мир, пытаясь сосчитать, сколько прилично оставить, исходя из суммы чека. Но самое интересное в этом явлении – то, чего он не мог обнаружить, пока был один, а Доджер оставалась только призраком из прошлого, который, возможно, никогда не явится снова, – это то, что, когда она так отключается, он чувствует в глубине сознания слабое покалывание, будто силится что-то вспомнить. Это не совсем дежавю – скорее уж жамевю, чувство, будто он знает что-то, что точно никогда раньше не видел. Доджер переживает из-за квантовой запутанности больше, чем он, – перемена их детских позиций произошла незаметно. Он не хочет еще больше пугать ее рассказом об этом ощущении. Однажды ему все равно придется это сделать.)
Наконец, она наклоняет голову и спрашивает:
– Чего ты надеешься добиться?
– Я хочу рассказать им о тебе. Может быть, в моих документах по усыновлению упоминается сестра. Это проще, чем сдать генетический тест. Не придется вовлекать посторонних.
Доджер медленно, но заметно мрачнеет.
– Я реально думала, что ты собираешься спросить о чем-то, ну не знаю, типа можно ли тебе пригласить Эрин на свидание.
– О нет. Встречаться с Эрин – все равно что встречаться с блендером. Да, он делает великолепные смузи, но однажды, когда ты будешь занят своими делами, он включится сам собой, и – хоп – у тебя нет руки.
Доджер поднимает бровь.
– Мда-а, первое – твои метафоры стали еще более странными, второе – тебе больше не разрешается брать фильмы ужасов из моей коллекции. Пусть я представляю твоих девушек как смутную, аморфную массу, но не надо превращать их в кухонные приборы.
– Ну ты же понимаешь, что я имею в виду, – говорит Роджер. – Проще было бы сравнить ее с диким животным, но мне показалось, что это клише.
– Боже упаси вас от клише, мистер-будущий-профессор-литературы, – иронизирует Доджер. – А то окажется, что одно-единственное клише – это стартовый наркотик для твидовых пиджаков и брюк цвета хаки, и вот уже ты преподаешь Керуака и строишь глазки симпатичной студентке в первом ряду, которая заводит тебя настолько, что ты хочешь одним триумфальным движением трахнуть всю Центральную Америку.
Роджер моргает.
– И долго ты это придумывала?
– Около недели, – признается Доджер.
– Тебе стало лучше?
– Немного. – Она все еще улыбается точно так же, как когда ей было девять, – в тех редких случаях, когда она расслаблена настолько, чтобы вообще улыбаться во весь рот. Но даже когда она улыбается вот так, во все лицо, один уголок ее рта немного вздернут, и Роджер понимает, что ее настоящая улыбка тоже кроется где-то там. Затем улыбка сходит на нет. – Я не против, если ты хочешь рассказать обо мне своим родителям. Просто… будь осторожен.
– Буду, – обещает он. – Я всегда осторожен.
– Не всегда, – говорит Доджер.
Роджер задерживает дыхание, изучая ее. Непохоже, что она расстроена. Вроде бы она выглядит… спокойной. Как будто наконец пережила их разлуку. Он выдыхает.
– Знаешь, ты суперклассная сестра!
– И была бы еще намного круче, если бы мы росли вместе.
Он делает паузу.
– Ты передумала насчет анализа крови?
– Размышляю об этом, – признается она. – Если бы мы получили доказательства, что мы брат и сестра, я могла бы познакомить тебя со своими родителями. А ты как-нибудь познакомил бы меня со своими. Нас будет гораздо труднее разделить снова, если весь ближайший круг у нас будет общим.
Ее отец вряд ли хорошо отнесется к тому, что она заявится домой с парнем из Бостона; прошли годы, но Роджер абсолютно уверен, что профессор Чезвич узнает его голос. А как иначе? Есть вещи, которые не забываются, и голос парня, который позвонил и сказал, что твоя дочь умирает от потери крови, – явно вверху этого списка. С другой стороны, если у них будут доказательства, что они брат и сестра…
– А если тест покажет, что мы ошибаемся? – спрашивает он. – Что тогда?
– С каждой новой единицей данных это кажется все менее вероятным, – говорит Доджер. – У нас одинаковые глаза. У нас схожее телосложение. Мы родились в один день – в один час. Если ты дома сможешь найти свое свидетельство о рождении, посмотри, не указан ли там штат рождения. Мой – Огайо. Все это можно подделать, но, если собрать все данные вместе, они становятся весьма убедительными. У нас одна и та же группа крови. Рыжие и каштановые волосы часто встречаются в одной семье.
– Это для тебя важно, да? – спрашивает Роджер.
– Да.
– Почему?
– Потому что, если мы родственники, тебе больше не смогут сказать, чтобы ты от меня отказался. – Доджер совершенно спокойна, точна в каждом слове: она все просчитала. – Нельзя сбежать от семьи.
Она имеет в виду не только его, но и себя, даже в большей степени. Он бросил ее ненадолго. Она попыталась бросить его навсегда. И все же.
– Но если мы не брат и сестра?
– Ты все равно мой брат. Квантовая запутанность сильнее крови.
– Знаешь ли, в оригинальной цитате…
– Это неважно, и у меня под рукой много всего, чем я могу в тебя запустить, так что не будь таким занудой, – весело говорит она. – Если мы не биологические брат и сестра, можно исключить один из пунктов из списка причин нашей квантовой запутанности. А если брат и сестра, то мы могли бы начать поиски аналогичных случаев и обнаружить возможные последствия. Я не собираюсь снова причинять себе вред, но вдруг с одним из нас произойдет несчастный случай? Мы уже знаем, что когда один из нас близок к смерти – близок к смерти и второй, но возможно ли, что ты все-таки переживешь мою смерть или наоборот? Нам нужно знать, насколько мы рискуем друг другом, когда делаем что-то опасное.
– И что тогда? Обложимся мягкими подушками? Я не могу просить тебя перестать жить своей жизнью только потому, что это опасно для меня.
И наоборот – но он точно знает, что она никогда не попросит его об этом: это было ясно по тому, как она реагировала всякий раз, когда давление становилось невыносимым. Если они найдут доказательства, что все травмы потенциально могут передаваться, она не станет осторожнее. Она превратится в параноика, запрет все двери и никого не будет впускать.
– Я не знаю. – Она не скрывает разочарования. – Это терра инкогнита, и у нас под рукой нет физика, который помог бы нам во всем разобраться. Может быть, если мы поймем, от чего отталкиваться, мы сможем такого найти. Убедить его, что нам нужна помощь, но мы не хотим становиться научным проектом. Все начинается с анализа крови. Так что, мы можем пойти сдать кровь?
– Конечно, – говорит Роджер.
Плечи Доджер расслабляются.
– Когда? – спрашивает она.
– Может быть, после Дня благодарения…
Остаток вечера проходит в разговорах, тема сменяет тему, все они легкие, большинство – приятные. Это прекрасно – просто сидеть и разговаривать; каждый из них уже не раз подумал, что вот так все и должно было быть с самого начала. Именно так должен был быть устроен мир. Безусловно, доля напряжения тоже есть, но это напряжение от встречи двух сознаний, конфликт различающихся базовых интересов, а не напряжение мира, который вот-вот станет ужасно сложным.
Конечно, долго это не продлится. Но никто из них этого не осознает, а даже если бы осознавали, это бы никак не изменило сам момент, его уютность, точку опоры, которую он представляет в запутанной структуре их жизней. Это один из тех моментов, вокруг которых будет вращаться все остальное, даже когда мир начнет рушиться. Один из тех моментов, что будут сиять.
По будням Роджер уходит в одиннадцать. В основном они встречаются у Доджер, потому что у нее есть склонность писать на стенах: он может снабдить ее рулоном бумаги, но всегда есть шанс, что она расслабится настолько, что забудет, что его стены – совсем не маркерная доска. А ему нравится залог, который он оставил при съеме квартиры. И особенно нравится, что, когда съедет, он получит его обратно, а значит, сможет использовать снова, заехав в новую квартиру. К осени конкуренция за съемное жилье для аспирантов обостряется: новоприбывшие ученые вступают в борьбу со «старичками» за места поближе к кампусу, а еще лучше – поближе к фудкорту Дерби. Ему нравится его нынешняя квартира, но он уже положил глаз на местечко над музыкальным магазином «Амеба Рекордс», которое должно освободиться летом. Так что защита залога – первостепенная задача, по крайней мере пока.
Еще ему нравится идти пешком от Доджер до себя, особенно поздним вечером, когда в городе тихо и прохладно, а кампус источает забавную смесь запахов бетона и леса. Это напоминает ему о доме. Большей части Калифорнии присуща очень специфическая палитра запахов, комбинация эвкалипта, олеандра и жаркой пустыни, маскирующейся под рай на земле. А вот Беркли… Беркли пахнет студенческим городком, каковым и является, и, хотя это не совсем Кембридж (ничто не может быть «совсем Кембриджем»), иногда Беркли подбирается к Кембриджу очень близко, особенно к середине ночи.
(Кроме того, если домой – пешком – нужно добираться именно ему, значит, Доджер не будет разъезжать на велосипеде посреди ночи. Она прекрасно управляется с великом, как будто ездила на нем всю жизнь, но несчастные случаи никто не отменял, и, пока они не знают наверняка, как работает их запутанность, он предпочел бы, чтобы обошлось без падений. Он предпочел бы, чтобы без падений обошлось и после того, как они узнают, как работает их запутанность, он предпочел бы, чтобы она всегда оставалась здоровой, чтобы она всю жизнь оставалась вместе с ним – просто прямо сейчас он не знает, что может случиться. Он не готов признать вслух, но это его пугает. Это сильно его пугает.)
Сейчас, когда он один, он может признаться себе, насколько идея начать процесс тестирования его воодушевляет. Все начинается с крови: они с Доджер пришли к этому заключению независимо друг от друга, и значит, это правильный вывод. Даже точный, что не совсем то же самое и что не менее важно. Математические расчеты Доджер не работают, если нарушена правильная последовательность действий, если не найти правильный путь через уравнение. Аналогично выглядит вопрос о квантовой запутанности. Им нужно найти правильную последовательность действий, каждый шаг должен быть на своем месте, или все может рухнуть. А он не хочет, чтобы все рухнуло.
Проблемы Доджер более заметны, и это понятно: она всегда была на виду, словно яркий плакат, привлекающий внимание всех снайперов на свете, словно птица, притворяющаяся, что у нее сломано крыло, чтобы отвлечь хищников от гнезда, – но это не значит, что проблемы есть только у нее. Роджер всю жизнь пытается найти баланс между тем, чтобы быть самым умным, и искренним желанием нравиться окружающим. Он хочет говорить и о фонемах, и о количестве звуков, которое способно произвести человеческое тело, и о бейсболе, и о том, как трудно в этом городе найти приличный чаудер, – он хочет говорить обо всем этом одновременно, но не может. Половина умных людей, с которыми он знаком, настолько помешана на идее быть умными, на мысли о том, что ум – это главное в их жизни, что стоит ему заговорить о бейсболе, как они чуть ли не подпрыгивают, стараясь поскорее объявить, что бейсбол – это скучно. По-плебейски. Что они никогда не падут так низко.
Он знает подходящие слова: баланс, равновесие, паритет. Он всегда думал, что это просто прекрасная мечта, к которой можно стремиться, но нельзя достичь. Сейчас, впервые в жизни, он ощущает, что эти слова описывают что-то возможное. Что им всего-то нужно понять, кто они и зачем они, и тогда они смогут двигаться дальше.
Он так глубоко погружается в собственные мысли, что не замечает, как рядом с ним возникает другой человек и начинает идти нога в ногу. Шаги бесшумны, серая одежда сливается с городскими улицами, тускло освещенными луной. Только заметив краем глаза отблеск светлых волос, Роджер понимает, что рядом кто-то есть, и только повернув голову, понимает, что это Эрин.
– О, – говорит он. – Привет?
– У тебя странное чувство направления, – говорит Эрин. – Если ты хотел попасть домой за разумное время, мы должны были повернуть два квартала назад.
– Я наслаждаюсь прогулкой, – слегка смущается он.
Соседки у Доджер странные, каждая по-своему. Грубоватая Кэндис, вечно покрытая пятнами краски, скорее привлекает его, а Эрин, по-кошачьи текучая и холодная, скорее отталкивает. В ней есть что-то, что не до конца синхронизируется с остальным миром, будто ее вставили из другой реальности. Она вовремя платит за аренду и практически не бывает дома, поэтому у Доджер нет к ней претензий, но Роджер со времени их первой встречи на балконе на всякий случай старается держаться от нее подальше. Что-то в ней не так.
– Наслаждался, – говорит она и оказывается права, поэтому он не спорит, хотя вежливо было бы попытаться.
Некоторое время они идут молча, Эрин мирно шагает рядом с ним, Роджер выбирает самый короткий маршрут, который приведет его к дому и положит конец этой игре – или что бы это ни было – как можно скорее.
Наконец Эрин спрашивает:
– Если я дам тебе совет, ты станешь меня слушать? Или просто скажешь: «О, это странная соседка Доджер, которая никогда не показывается на глаза, так что я могу просто проигнорировать все, что она скажет, и не переживать о последствиях»?
– Я обдумаю твои слова, попытаюсь непредвзято их оценить и буду бесконечно переживать о последствиях, потому что я – это я и именно такой ерундой любит заниматься мой мозг, – отвечает Роджер.
Его голос звучит доброжелательно, но выражение лица мрачное. Эрин всегда казалась ему не от мира сего, но здесь и сейчас она еще более странная: здесь и сейчас она – рана в ткани этого мира, и она кровоточит, о, как она кровоточит.
– Не возвращайся из Бостона.
Роджер останавливается.
Эрин по инерции проходит еще несколько шагов, потом тоже останавливается и разворачивается к нему.
– Оставайся дома, – говорит она. – В Бостоне есть университеты, в которые можно перевестись. Скажи, что заболел. Уноси свою задницу подальше от невероятной дороги, пока не зашел слишком далеко, потому что Невозможный город прямо по курсу, Галчонок, и он ждет тебя. Он знает, что ты идешь. И когда он увидит, как ты выходишь из-за поворота, будет уже слишком поздно.
Роджер уставился на нее.
– Э-э-э, Эрин… Не мое дело, чем ты занимаешься в свободное время, но ты под кайфом? Я не собираюсь уходить из аспирантуры только потому, что у тебя какой-то бзик насчет Под-и-Над. И если я Галка Джек, кто тогда ты? Пшеничная Дженни?
– Мне бы очень повезло, – говорит она, и в ее голосе слышится такая ужасная, болезненная разумность, что он делает шаг назад, прочь от нее, прочь от того будущего, которое она представляет. – Я не иду по невероятной дороге, Галчонок; я не иду встретиться с Королевой жезлов. Я уже встречалась с Королем кубков, и Паж застывших вод убедилась, что я знаю, что перешла черту. Хочешь навредить себе – вперед, но подумай о Доджер. Она сейчас очень хрупкая. Такие, как она, всегда хрупкие. У Девочки-вороны и Галки Джека много общего, но там, где ты будешь гореть, она впитает всю воду на свете и утонет под тяжестью собственных легких. Контроль у тебя. Она – просто спусковой крючок. Остановись сейчас, пока не стало слишком поздно для вас обоих.
– Теперь ты несешь совсем уже бред, – терпеливо говорит Роджер. – Я был готов не обращать внимания на разные странности, потому что ты соседка Доджер, и я не знаю, что ты сегодня курила, но ты уже пересекла не одну черту, в частности – вышла за пределы разумного. Иди домой, Эрин. Тебе нужно отоспаться. Увидимся после Дня благодарения.
– Я могу видеть фиксированные точки на вашей временной линии. Я не могу изменять их или перемещаться между ними, как можете вы, но я могу их видеть, и вы только что перешагнули через одну. Разве ты не понимаешь? Вы направляетесь через темпераменты прямиком к центру, но, как только вы туда попадете, я не смогу вас спасти. Как только вы туда попадете, никто не сможет вас спасти. Король кубков сразу же вас увидит. Король кубков видит всех кукушат, когда они возвращаются в родное гнездо.
– Иди домой, Эрин. – Роджер снова начинает идти, на этот раз быстрее, сразу минуя Эрин. Она остается стоять. Он благодарен ей за это, но не замедляет шаг.
– Когда придет время встретиться с Королем, не говори, что я тебя не предупреждала, – кричит она ему вслед, – не говори, что я не пыталась!
– Иди домой, Эрин, – говорит он и исчезает за углом.
Эрин стоит на месте и считает от ста до одного, чтобы дать ему время вернуться. Он может вернуться. Это может случиться. Некоторые люди, когда их предупреждают о надвигающейся гибели, возвращаются, чтобы узнать детали. Большинство – нет. Большинство предпочитает притвориться, что предупреждения не было, что они понятия не имели, что их ждет.
Роджер не возвращается. Почему-то она не удивлена. Она назвала его Галчонком, Галкой Джеком, потому что он и есть Галка Джек, согласно формулировке Бейкер – старой суки, тщательно зашифровавшей инструкции, чтобы указать путь следующему поколению алхимиков. Но в действительности каждый, кто идет по невероятной дороге к просвещению, – это Эйвери и Циб, и Роджер не исключение. У него и у его сестры есть только по одному железному башмаку. Но это неважно. Пока они идут вместе, они пройдут весь путь до конца, а потом…
– Что будет, то будет, – тихо говорит она и, развернувшись, исчезает в ночи.