Восстанавливать былую дружбу всегда нелегко. Заниматься этим в первый месяц аспирантуры, когда за каждым углом поджидают новые знания и новые обязанности, практически невозможно. Научник Роджера две недели кряду поручает ему проводить вводные экскурсии по кампусу, снова и снова напоминая, что волонтерство дает определенные привилегии в библиотечной системе. Стоит потерять немного времени, чтобы потом брать любые справочные материалы на дом, не беспокоясь о том, наложены ли на них ограничения. Что касается Доджер, она исследует кампус, находит, где можно безопасно пристегнуть велосипед, изучает, где и чем можно питаться, хотя в основном довольствуется пиццей: это быстро, дешево и дает все необходимые питательные вещества, во всяком случае, если добавить дополнительную порцию артишоков.
И все же они выкраивают время, чтобы встретиться – в «Старбаксе» недалеко от кампуса, или возле библиотеки, или на главной университетской площади. По возможности они избегают прикосновений. Они беспокоятся меньше, чем раньше, меньше переживают, что случится что-то ужасное. Они не говорят о том, как он много курит и какой он худой. Не говорят о ее шрамах и о том, что она слишком быстро гоняет на велике. Впервые со времени их знакомства они чувствуют, что у них есть друг от друга секреты, и это немного больно, но одновременно успокаивает. Значит, все происходит на самом деле.
Через две недели Роджер снова стоит на знакомом пороге и жмет на кнопку звонка. Слышится тонкий звук, словно там, за дверью, его вылетел поприветствовать пчелиный рой.
Дверь открывает незнакомая девушка – невысокая, пухленькая, прекрасно сложенная, с искусно уложенными каштановыми волосами. Она хмурится.
– Чем могу помочь?
– Кэндис, полагаю? – говорит он вместо ответа. – Доджер дома?
Хмурое выражение сменяется озадаченным. Он не похож на математика: нет никаких явных признаков – ни калькулятора, ни гиковатой футболки с математическим каламбуром. Некоторые первокурсники даже таскают с собой антиквариат вроде логарифмических линеек, чтобы им подобные наверняка их заметили. Занимательная форма университетской клановости. Келли – его бывшая с кошкой – писала статьи по этой теме: документировала, как образуются клики среди студентов и старшеклассников.
– Кто-то записал ее на вечеринку для новеньких? – спрашивает она. – Потому что, если ты пришел, чтобы ее сопровождать, подожди, пока я сбегаю за телефоном. Хочу запечатлеть, как она пойдет всеми оттенками красного, пока будет на тебя орать.
– Я не поклонник, – говорит он. – Я лучший друг.
– У Доджер нет друзей, – говорит Кэндис.
– Брат, – говорит Доджер, подходя к Кэндис сзади. Пространство довольно узкое, чтобы в нем можно было разминуться, но Доджер удается ее обойти, причем удивительно элегантно.
Повернувшись к Кэндис лицом, она по-хозяйски кладет руку Роджеру на плечо и говорит:
– Мы собираемся часто видеться, потому что впервые учимся в одном месте. Так что будь полюбезнее. Или, по меньшей мере, не веди себя совсем ужасно.
– Ужасы – это привилегия Эрин, – отвечает Кэндис. – Я не знала, что у тебя есть брат.
– Я кладезь тайн, – торжественно говорит Доджер.
Кэндис качает головой и, сказав: «Приятно познакомиться», уходит прочь по коридору. Роджер удивленно смотрит на Доджер.
– Кладезь тайн? – спрашивает он. – Я думал, слова – моя стихия.
– Можешь разменять доллар?
– Да…
– Ну а я могу время от времени придумывать остроумные фразы. Но обещаю, если мне понадобится что-нибудь перевести с греческого – обращусь к тебе. Какой у нас план?
– Встречи в кампусе – это круто и все такое, но я надеялся, что мы сможем хоть немного посидеть и поговорить. Относительно наедине. – Роджер оглядывается на улицу, затем снова смотрит на Доджер. – Это значит, что тебе нужно меня впустить.
– Да, но, видишь ли, у меня целых две соседки, так что… насколько ты мне доверяешь?
Это простой вопрос. Но после всего, через что они прошли, ответить на него непросто. И все-таки он может дать только один ответ:
– Полностью.
Доджер ухмыляется.
– Отлично. Иди за мной.
Она разворачивается и ведет его через коридор. Роджер идет следом, закрыв за собой входную дверь. Доджер, похоже, нет дела до того, не останется ли дверь открытой нараспашку, но он готов поспорить, что ее соседкам – есть, а он совсем не хочет их злить.
Дверь Кэндис закрыта – по крайней мере, он полагает, что это дверь Кэндис, потому что следующая дверь открыта, и ему видно, что стены за ней исписаны уравнениями, а прямо посреди комнаты стоит кровать. И если это не комната Доджер, он будет глубоко шокирован.
Доджер, не останавливаясь, чтобы познакомить его с местными достопримечательностями, ведет его дальше, к задней двери, за которой старина Билл опять сидит на заборе в ожидании, что кто-нибудь пройдет мимо и обратит на него внимание.
– По-моему, здесь недостаточно места, чтобы мы могли сесть комфортно, – говорит Роджер.
– А мы и не собираемся здесь сидеть, – сообщает Доджер. – Закрой дверь, чтобы Билл не проскочил.
Она тащит стремянку от забора к стене. Роджер делает, как ему сказано, и с нарастающим трепетом наблюдает, как она раскладывает стремянку и приставляет ее к стене здания. Стремянка не достает до верха. Зато достает как раз до основания старой ржавой пожарной лестницы, прикрученной прямо к крыше.
– Вперед, – говорит Доджер и лезет наверх.
В их паре именно ей всегда нравился риск. Когда Роджеру понадобилось освоить езду на велосипеде, он заранее знал, чего делать не следует: этому способствовали наблюдения за многочисленными падениями Доджер. Также она гораздо лучше умеет оценивать риски. Когда она говорит, что что-то безопасно, обычно это значит, что так и есть, потому что она уже все проверила и вычеркнула действительно опасные варианты. Он со вздохом ставит ногу на первую ступеньку.
Это далеко не самая устойчивая конструкция из тех, по которым ему приходилось лазать. И ей далеко до самой устойчивой конструкции из тех, по которым на его глазах лазала Доджер, так что через пару ступенек он останавливается и смотрит, как она перебирается на привинченную лестницу (он примечает, где и под каким углом она делает перехват), переступает через край крыши и исчезает. Затем снова показывается ее голова, на лице сияет улыбка.
– Ну? – спрашивает она сверху. – Ты идешь?
Роджер медлит. Роджер спускается на ступеньку вниз.
– Еще нет, – отвечает он.
Улыбка Доджер увядает, воодушевление сменяется замешательством. Порой, когда они вместе, у него возникает стойкое ощущение, что они еще дети. Он взрослый мужчина, он не может жить без кофе, он жаждет сигарет в те короткие периоды (как сейчас), когда ему удается не курить; он прошел путь от школьных подружек и нетерпеливых ласк через рубашку до любовниц, которые ценят в нем в том числе умение выслушать и отточенный язык лингвиста. Но стоит оказаться рядом с Доджер, и откуда ни возьмись возникают настольные игры и лазанье по крышам. Все то, чем занимаются дети.
(Они должны были расти вместе – он знает это на глубинном, почти первобытном уровне, на подкорке сознания. Они должны были расти вместе, всегда быть рядом, компенсируя слабости друг друга и укрепляя сильные стороны. Но этого не случилось. По какой-то причине этого не случилось, и теперь, когда они вместе, они как будто пытаются наверстать потерянные годы, используя чит-коды, чтобы получить необходимый опыт, а не играя по-настоящему. Ему не нравятся знания, всплывающие из источника, который он не может обнаружить; не нравится не знать собственный разум. Но он все сильнее уверен в том, что только это их и спасет. Еще бы знать от чего.)
– Пора попробовать, – говорит он. – Можешь отойти подальше от края крыши?
Улыбка так и не возвращается. Вместо этого лицо Доджер становится пустым, приобретает то абсолютно нейтральное выражение, которое он наблюдал у нее во время того давнего шахматного турнира. Оно ничего не выражает: это лицо фарфоровой куклы.
– Ты уверен? – спрашивает она. – Мы только нашли друг друга и…
– Мы нашли друг друга две недели назад. Пора. Если все ушло, значит, ушло, но мы должны знать точно, – говорит он. – Лучше понять это в контролируемых обстоятельствах, чем когда я перевернусь на машине и начну кричать у тебя в голове посреди занятий.
– Согласна, – говорит она. Лицо у нее все такое же пустое. – Но если это не сработает, ты поднимешься, ладно?
– Ладно, – говорит он.
Она отходит от края крыши, голова исчезает. Он перебирается в самый дальний от лестницы угол садика и садится на кирпичную оградку, окаймляющую кусок земли с суккулентами. Билл спрыгивает с забора и трется о его ноги, громко мурча, чтобы этот человек наверняка понял, чего он от него хочет.
– Мне нравятся, когда котики трутся о ноги, – говорит Роджер и гладит кота, давая Доджер время добраться до дальнего угла крыши. Затем закрывает глаза.
Навыки могут атрофироваться: он знает это по собственному опыту. Он водит машину, но запросто свалится с велосипеда, а когда он в последний раз пробовал встать на ролики, едва не свернул себе шею. Если навык не используется, он сворачивается, возвращаясь в зачаточное состояние, и развернуть его обратно не так-то просто. Он и не ждет, что все произойдет будто по щелчку. И он не знает, как на эксперимент повлияет то, что они так близко. Даже сейчас расстояние между ними все еще меньше, чем в тот день, когда они впервые встретились вживую, а еще они прикасались друг к другу, и это могло усилить квантовую запутанность. Он не контролирует условия эксперимента.
– Доджер, ты меня слышишь? – спрашивает он. – Ты здесь?
Ответа нет. Есть ощущение, что он делает ровно то, что делает: сидит с закрытыми глазами на чужом дворе, гладит кота и чувствует себя все более нелепо.
Возможно, в этом и проблема. Раньше это не воспринималось нелепо. Даже когда их связь казалась невозможной, она никогда не казалась глупостью: казалось, что мир работает правильно, что все цилиндры в его механизме впервые вращаются гладко, как надо. Роджер вызывает в памяти это ощущение и погружается в неподвижность, отрешаясь от всего, даже от темноты за закрытыми веками.
– Привет, Додж, – говорит он.
Щелчок. Ощущение как во время второго припадка в старшей школе, того самого, что на одно безболезненное мгновение вышиб мир из реальности. Будто удар молнии или потеря сознания, и при этом ни то ни другое; будто его разум – это сломанная кость, которую силой вправили на место.
Его глаза по-прежнему закрыты, но он видит свет и размытые цветовые пятна. Доджер часто моргает, и с каждым взмахом ресниц мир становится все четче, и вот он уже видит Дерби-стрит сверху; таким он не видел мир уже много лет. Все вокруг окрашивается неожиданно яркими красками, но предметы немного размыты по краям; не то чтобы Доджер нужны очки, но с ними она бы видела четче.
Она поднимает руку так, чтобы она сама и, соответственно, он могли ее видеть.
– Привет, Роджер, – говорит она, и он слышит ее голос, как она сама его слышит: немного искаженный от прохождения через кости; и это правильно, это похоже на возвращение домой.
Он едва переводит дух. Он не должен так себя чувствовать, и тем не менее.
– Привет, – говорит он. И улыбается, как идиот. Он сомневался, что у них все еще может получиться. – Я вижу твою руку.
– Знаю. – Она поднимает ее к лицу, а затем начинает быстро сгибать пальцы, то одни, то другие. – Сколько я показываю пальцев?
– Три, пять, два, четыре, три, один – это не очень хороший жест, Доджер. Если бы кто-нибудь тебя сейчас увидел, то запустил бы в тебя чем-нибудь.
– Если в Массачусетсе за такое швыряются, я туда больше никогда не поеду.
– Просто у нас, на восточном побережье, живут вежливые люди.
– Ты сочиняешь, а теперь я тоже хочу проверить, – говорит она и закрывает глаза.
Роджер знает, что будет дальше, – он делает вдох, открывает глаза и говорит:
– Видишь, как выглядит этот кот, когда ты дальтоник.
Билл услужливо трется головой о колено Роджера.
– Ух, – говорит Доджер, и он слышит ее так, будто она стоит у него за плечом, а не говорит из пространства у него за ушами. – Надо же. Ну а теперь ты залезешь на крышу? Мне совсем не хочется, чтобы мои соседки подумали, что у тебя не все дома, и вызвали полицию.
– А что, есть шанс?
– Хрен знает. Раньше я ничего такого не делала.
Роджер качает головой.
– Вряд ли кто-то вообще так делает.
Доджер ничего не отвечает. С помощью какого-то ментального механизма, который они оба понимают, но не могут объяснить, она закрыла дверь; беседа окончена, по крайней мере до тех пор, пока он не заберется на крышу. При этой мысли Роджер улыбается. Она всегда любила, чтобы последнее слово оставалось за ней.
Билл идет за ним к лестнице и жалобно мяукает, когда Роджер начинает подниматься вверх.
Роджер оглядывается на кота.
– Если ты серьезно считаешь, что я поверю, будто ты не способен забраться на крышу, когда тебе этого захочется, то ты, видимо, думаешь, что я очень глупый человек.
Кот снова мяукает.
– Ясно, ты думаешь, что все люди глупые, – говорит Роджер и возобновляет подъем. – Захочешь – заберешься.
Стремянка устойчива – в отличие от лестницы, приваренной к крыше. Когда Роджер перебирается на нее, она сдвигается в сторону, и он сразу вспоминает о существовании гравитации. Падать будет больно, хотя тут и не так высоко, чтобы разбиться насмерть. Он крепко стискивает зубы и не размыкает их, пока не переваливается через край крыши на надежную твердую поверхность. А затем застывает, еще не успев как следует разогнуться, и смотрит на открывшийся вид.
Доджер и ее соседки постарались на славу. Пока он смотрел ее глазами, она направляла взгляд исключительно на улицу, видимо, хотела увидеть выражение его лица, когда он впервые сюда залезет. Она ухмыляется ему, сидя на складном стуле на краю крыши. Лишь этот стул выглядит так, будто его принесли только на время. Кроме него здесь есть полный комплект мебели для патио, огромный брезентовый зонт и дюжина растений в горшках. На столе шахматная доска с недоигранной партией.
– Как?..
– У Кэндис есть друзья на инженерном, – поясняет Доджер. – Они проводят здесь довольно много времени, поэтому были только рады придумать, как затащить сюда мебель. Было весело. Я сделала для них пару расчетов, помогла найти правильные углы и все такое. Один из парней попытался ко мне подкатить – в метафорическом смысле, не в физическом. Кэндис спасла ситуацию.
– Так ты ни с кем, э-э-э, сейчас не встречаешься?
Выражение тревоги на лице Доджер выглядит так комично, что Роджер разражается смехом и смеется только сильнее, когда тревога сменяется раздражением.
– Прости-прости. – Он закрывается руками, ему уже больно смеяться. – У тебя на лице был ужас. Я видел много разных выражений на лицах у девушек, когда они думали, что я приглашаю их на свидание, но впервые за всю свою жизнь я вызвал настоящий ужас. Я не приглашаю тебя на свидание. И не предлагаю встречаться. У меня сейчас никого нет, и мне хорошо. И я люблю тебя, но не так. Ты мне как сестра.
– Думаю, с точки зрения статистики это разумнее, чем кажется, – говорит она.
Роджер моргает.
– Что, прости?
– Ой, да ладно, как будто ты сам никогда об этом не думал. Мы родились в один день, у нас очень странные закрытые условия усыновления, при которых наши родители ничего не знают о наших биологических родителях, у нас одинаковые глаза, и, хотя квантовая запутанность – это довольно экстремальное проявление, самое близкое, что я нашла к тому, как мы разговариваем друг с другом, – это недоказанные сообщения о близнецах, один из которых всегда знал, что думает другой, даже когда они находились на расстоянии нескольких миль. – Доджер пожимает плечами. – Чтобы это проверить, нужно сделать тест или что-то такое, но держу пари, что мы брат и сестра.
– А ты… ты хочешь сдать кровь на анализ?
Роджер опускается на ближайший стул и нисколько не удивляется, когда ему на колени запрыгивает Билл. Доджер не сказала ничего, о чем он уже не думал бы сам, но, когда твои мысли высказывает другой человек, их не так-то просто проигнорировать.
– Нет.
– Почему нет?
– А вдруг результаты покажут, что мы не родственники? Я не знаю, как по-другому справляться с… чем бы, черт подери, это ни было. Пока я считаю, что то, что между нами происходит, – просто экстремальное проявление феномена близнецов, мы не уроды. Просто регулятор выкрутили на максимум. Но что, если… – Она делает паузу. – Это глупо, конечно, потому что мы оба побывали в больнице. Если бы с нами было что-то не так, врачи бы об этом узнали. Но они же не проверяли нашу кровь на наличие инопланетных белков, или странных механизмов, или еще чего-то такого, потому что тогда они просто спасали наши жизни. Они нас просто лечили. Что, если обнаружится, что в нас что-то не так? Мы пойдем просто сдать анализы, а откроем ящик Пандоры.
– Ты много об этом думала.
Доджер пожимает плечами.
– У меня было много времени.
– Так ты не продолжила заниматься шахматами?
– Нет. – Она качает головой. – Я бы могла, но это никогда не было… Некоторые люди, с которыми я играла, тратили всю жизнь, совершенствуя свои навыки. Они мерили свою ценность тем, насколько хорошо могли двигать фигуры. А я просто знаю, куда надо их двигать. Я чувствовала, что жульничаю. Как когда я помогала тебе играть в «Монополию», а ты злился, потому что это было нечестно по отношению к твоей семье.
– Твое «помогала» – это гудела у меня в голове, как паровой каток, потому что игра шла слишком медленно.
Доджер снова пожимает плечами, на этот раз она улыбается, даже почти застенчиво.
– Я самая нетерпеливая из всех терпеливых людей, каких тебе доведется встретить.
– Думаю, это правда, – говорит Роджер.
Беседа иссякла. На это есть причина: им обоим не слишком уютно оттого, что то, что раньше позволяло им разговаривать друг с другом на расстоянии, осталось с ними и во взрослой жизни. Может быть, на самом деле было бы проще, если бы она не ответила, если бы она оставила его просто посидеть в тишине в их садике и позволила бы умереть этой части их общего прошлого.
Но квантовую запутанность – или что бы это ни было – не так-то просто отбросить. Они все равно должны были оказаться в этой точке, как бы далеко ни уехали, как бы быстро ни бежали. Сейчас он видит это так же ясно, как то, что оживление сходит с ее лица, уступая место терпеливому выжиданию, – так может смотреть только по-настоящему нетерпеливый человек. Доджер – своего рода хищник, она способна и на абсолютную неподвижность, если думает, что ей это нужно, и на столь же абсолютный бросок.
Доджер, со своей стороны, следит за тем, не отвернется ли он, не сбежит ли; она измеряет каждое мимолетное движение, малейшее отклонение от равновесия и сверяет с чек-листом, составленным на основе наблюдений за другими людьми – людьми, которые не были Роджером, ее возможным близнецом, с которым они связаны квантовой запутанностью, и, соответственно, не были тем самым образцом, ради которого список и составлялся. Его способ продвижения по жизни – медленный, но непрерывный – вызывает у нее ступор: сама она всю жизнь провела в рывках и остановках, в забегах и перерывах между забегами. Он вполне может сбить ее с ног, просто продолжая идти вперед, когда она выдохнется после очередного спринта.
Они уравновешивают друг друга. Это всегда было так.
– Значит, никаких тестов, – говорит Роджер. – Я не думаю, что мы инопланетные киборги или что-то в этом роде, но, полагаю, это не самый странный вариант из возможных.
– Самый странный вариант включает словосочетание «мидвичские кукушки», – отзывается Доджер.
– Не думаю, что книга – это часть тщательно продуманного прикрытия. В ней все слишком гипертрофировано.
– Нет, «гипертрофировано» – это про ремейк фильма. А книга довольно сухая.
– Все еще не любишь читать, да?
Доджер улыбается.
– Художественная литература – это не мое. Захочешь хорошую эпиграмму на спирали – обращайся. До сих пор читаешь все, до чего можешь дотянуться?
– Книги созданы из слов. – Роджер делает паузу, чувствуя, что только что открыл что-то важное. Рывки и остановки Доджер и его собственное неуклонное движение вперед – все это каким-то образом связано с их специализациями. Он буквально ощущает это. Но он не может ухватить идею за хвост, так что она ускользает, и он говорит просто: – Я рад, что ты рядом. Я скучал по тебе. Обещаешь, что мы не сделаем этого снова?
– Чего?
– Что мы не расстанемся.
Ее улыбка быстрая, яркая, практически ослепляющая.
– По-моему, мы уже прошли эту часть уравнения, разве нет?
Тем вечером, после того как Роджер ушел, Доджер стоит в своей комнате и стирает со стены недавно написанные выражения. Она все еще пытается выловить ошибку, которую допустила в тот день, когда встретила Роджера, выяснить, где именно вычисления отклонились от истинного пути. В этой путанице чисел и символов кроется что-то важное – она знает это, как и то, что, если она попытается уснуть в комнате, исписанной неверными выкладками, ей всю ночь будут сниться кошмары и она будет абсолютно бесполезна на курсе теории игр, на котором она ассистирует. Смысл пребывания здесь – в учебе. Она может многому научиться, если будет лишать себя сна, но, как и все прочее в ее жизни, это уравнение чувствительно к параметрам, и решение найдено методом проб, ошибок и нескольких обмороков. Так что сегодня ночью она будет спать.
Позади нее раздается негромкий стук. Дверь открыта; таково правило, которое пришлось ввести после того, как Кэндис нашла ее в углу в полуобморочном состоянии: она лежала, скрючившись, и была начисто дезориентирована от испарений очистителя.
– Я проветриваю как надо, Кэнди, – говорит она.
– Это не Кэнди, – отзывается Эрин.
Доджер поворачивается. Моргает.
Это Эрин: пять-футов-семь-дюймов, загар дочери фермера со Среднего Запада, россыпь веснушек на носу (рядом с ней Доджер выглядит как жертва пейнтбола), рыжевато-золотистые волосы, глаза цвета южноамериканской бабочки морфо, включая черный контур вокруг радужки, достаточно толстый, чтобы выглядеть неестественно. Джинсы, белый топ и такое тело, которое будто специально создали для того, чтобы удовлетворить фокус-группу одного из девчачьих журналов, в которых одежда – лишь условность и в каждом имени есть по меньшей мере одна буква «и». Она совершенно не похожа на стереотипную аспирантку богословского факультета; если на то пошло, кажется, что когда-нибудь она будет ездить с проповедями по стране, вознося хвалу Господу за Его дары при полном макияже.
Доджер не испытывает неприязни к Эрин, но она ей не доверяет. Отчего-то при виде нее у Доджер сводит скулы и возникает отдаленное чувство, будто они знакомы, будто встречались раньше, но договорились об этом забыть.
– Что-то случилось, Эрин? – спрашивает она, не замечая, что повысила тон и замедлила речь – так разговаривают с маленьким ребенком или опасным животным.
Зато Эрин замечает. Эрин замечает больше, чем другие, и ей это нравится; нравится, что по большому счету она может перемещаться по этому миру, не привлекая внимания, к которому не готова. (Нет, конечно, на нее смотрят. Она привлекательна и живет в университетском городке в окружении людей, в которых одновременно бушуют последние подростковые гормональные бури и ощущение свободы. На нее обращают внимание. Но обращать на себя внимание и привлекать внимание – это не одно и то же: когда на тебя обращают внимание, ты можешь этим воспользоваться, а когда ты привлекаешь внимание – это может тебя убить. Тонкая разница. Роджер бы понял; Роджер был создан для того, чтобы понимать тонкие смысловые различия. Проклятые кукушата в настолько привилегированном положении, что даже не понимают, как им повезло.)
– Твой друг – кто он? – спрашивает она, прислонившись к дверному проему и фактически отрезав Доджер путь к отступлению. Чтобы выйти, рыжая должна будет коснуться ее, а Эрин знает, что она не станет этого делать. Доджер не терпит прикосновений. – Вы провели вместе кучу времени. Я не подозревала, что ты можешь так долго выносить чье-то общество.
Вот оно: тот самый момент, когда нужно дать ответ, когда нужно все изложить словами и так, чтобы другому человеку было понятно. Доджер медлит. Эрин прищуривается и ждет. Один кукушонок опасен. Двое, да еще и вместе, – это практически конец света, такой, каким все его представляют. Если они еще не приняли…
– Мой брат, Роджер… – отвечает Доджер. – Мы давно не виделись, и нам нужно было наверстать упущенное.
Эрин поднимает бровь.
– Я не знала, что у тебя есть брат.
– Это… сложно, – говорит Доджер. – Мы росли порознь.
За исключением кратких периодов, когда они росли вместе. Слишком коротких, разделенных молчанием, недоверием и непониманием. Они должны были быть рядом дольше. Они должны были быть рядом всегда.
– Хм. И вы оба решили поступить в Беркли? Почему? Воссоединение семьи? Сняли бы квартиру вместе, и нам бы не пришлось терпеть тебя каждое утро, пока ты не выпьешь кофе.
– Он по утрам еще хуже, чем я.
– Тогда вам точно надо было жить вместе. – Эрин продолжает пристально изучать Доджер, оценивая ее ответы. – Кто старше?
– Роджер.
Быстрый ответ: ни малейшей паузы на обдумывание. Если бы она задумалась, она бы мучилась над тем, какой вариант верный и имеет ли это значение. У Доджер первый ответ практически всегда и есть правильный. Инстинктивная математика не лжет.
– Хм. У него забавный акцент. Откуда он?
– Из Кембриджа.
Доджер понимает, что любому, кто помнит про «нападение», покажется странным, что она общается с парнем из Бостона. Прошлое никогда не остается в прошлом. Оно словно сидит в засаде, готовое в любой момент атаковать настоящее.
– Вау. Когда ваши родители разошлись, они реально разошлись. – Эрин не двигается с места, внимательно наблюдая за Доджер. – Он с кем-нибудь встречается?
– Так, то с одной, то с другой.
Доджер не хочет, чтобы Эрин встречалась с Роджером. Это не совсем чувство собственничества: ее не беспокоит, что у Роджера есть девушки, не так, как когда они были подростками и она пыталась проработать собственное сложное отношение к этой теме. (Элисон и ей подобные не нравились Доджер в первую очередь потому, что она боялась, что Роджер найдет кого-нибудь, кого полюбит больше, того, кто захватит его с физической стороны, а не квантовой связью. Но это было давно и больше ее не волнует.)
– Оу, жаль. Впрочем, если он будет часто здесь бывать, может, я смогу его убедить, что должна быть одной из них.
Эрин отлипает от дверного проема, кажется, что глаза у нее потемнели. Она смотрит на Доджер, и Доджер старается не съежиться под этим черно-синим взглядом.
– Да? – наконец не выдерживает она.
– Будь осторожна, – говорит Эрин, и впервые ее голос совершенно серьезен, невероятно, безапелляционно серьезен. – Я знаю, восстанавливать мосты – прекрасное дело, но ты должна помнить, зачем ты здесь. Ради своего образования. Чтобы вооружиться для будущего. Оно уже наступает, и когда оно наступит, ему будет все равно, как часто вы с братом заплетали друг другу косички или как много вы хохотали. Будет важно только, есть ли у вас необходимое оружие. Так что будь осторожна. А теперь извини, я иду мыть посуду. Вы тут живете как свиньи.
Она поворачивается и уходит прочь, а Доджер только озадаченно хлопает глазами ей вслед.
Мгновение спустя она снова принимается стирать записи со стены.