К концу нулевых годов случилось знаковое, но малозаметное событие: «предписывающий поворот»[135] в технологии. Одно из направлений, быстро выдвинувшееся вперед, – искусственный интеллект – развивало возможности, позволявшие оценивать самые разные ситуации и, соответственно, подсказывать правильные действия. Мы получили рекомендательный искусственный интеллект, влияющий на линию поведения на разных уровнях – от побуждающего до принудительного. Упорядочение – с различными целями – действий индивидуумов не принимает больше выраженный вид – вроде выверенной до миллиметра модели Форда, – но зависит в первую очередь от сигналов, расплывчатых, неизвестного авторства, посылаемых в такой форме, что кажется – эти механизмы сродни естественному порядку вещей.
К этому этосу добавляется еще один момент: простого «промпта» теперь достаточно, чтобы генерировать тексты, изображения и звуки со скоростью, бесконечно превосходящей наши показатели, причем качество исполнения – все выше и выше. Это обеспечивается системами, которые приведут нас к прогрессирующему отказу от использования собственных базисных возможностей. Можно подумать, что, не преследуя какого-либо грандиозного заранее выношенного замысла, капиталистический дух преодолел долгий путь – со времен промышленной революции до наших дней, – занимаясь все более значительным усечением субстанции, составляющей индивидуумов и, следовательно, общество. Были рабочие на заводах, чьи физические силы на исходе, а жизнь разлинована, как нотная бумага; был менеджмент, требовавший гиперответственности, что приводило к нарушениям психики и эпидемиям выгорания; был шквал уведомлений потребителям; и вот сейчас мы оказались в точке отказа от того, что составляет само наше существо.
Различные формы корректировки образа действий, – влияние которых менялось на протяжении веков, притом что они никогда полностью не исключали друг друга, – малыми дозами выхолостили проявление наших способностей. Сказывается логика, с течением времени применявшаяся ко все более широким группам населения и сегодня ставшая универсальной. Любопытно, что совсем новые процессы не только приняли более скрытый вид, но в восприятии потребителей еще и облегчают им жизнь, а теперь побуждают с легким сердцем отказываться от самих себя. Индустриализации лени или гигантскому складывающемуся сейчас рынку «промптизма» отводится в конечном счете ведущая роль. Нам говорят – «это круто», а в ответ – восторг толпы, довольно узколобой, ведь тем самым она радостно соглашается на собственную запрограммированную узколобость. Вот почему мы имеем дело с ядом двойного действия: технико-экономические тренды кажутся в целом очень прибыльными, а мы им даже не сопротивляемся, пока они медленно, но верно вводят нас в ступор и делают лишними.
Красноречивый пример – Сэмюэл Олтмен[136], один из основателей компании OpenAI, в мае 2023 года сделал список из тридцати четырех профессий, которым не грозит исчезновением систематическое использование ChatGPT. На первый взгляд, это выглядело как шутка – уж больно результат походил на поэтические строки Франсиса Понжа из сборника «На стороне вещей»: «Забойщики, фасовщики мясопродуктов, помощники кровельщиков, спортсмены, парикмахеры, изготовители литейных форм и стержней, установщики и мастера по ремонту линий электропередач, установщики и мастера по ремонту автомобильных стекол, мойщики посуды, механики по ремонту мотоциклов». Занятия, конечно, почетные, но фактически не требующие долгого и зачастую дорогостоящего обучения в университете. Отсюда резонный вопрос: по какой причине Олтмен не сделал наоборот – не составил перечень профессий, обреченных на исчезновение (притом что в 2017 году признался студентам Стэнфордского университета, что порой спрашивает себя, «проснувшись утром», сколько рабочих мест «сократит за день»[137], – впрочем, с тех пор он придерживается «официальной» линии). С использованием такого перечня уже около двух десятилетий продвигается идея, что устаревание некоторых профессий – это нормально и на их место непременно придут другие, – так учит весьма уверенная в себе идеология непрерывного «созидательного разрушения» всех вещей. На самом деле речь идет о небывалой по размаху мистификации: вспомним, что в отличие от прогрессивного движения в пользу роботизации предприятий, начатого на рубеже 1980-х годов, когда стали упразднять особо тяжелые виды работ, руководствуясь благой в целом логикой, ныне в опасности оказались виды деятельности, требующей высокого когнитивного уровня.
Нелишне напомнить, что это они заставляют наши умы работать в полную силу, благоприятствуют проявлению талантов и тем самым помогают человеку раскрыться, создать конструктивные связи с другими, познать самоуважение. Генеративный искусственный интеллект в разных его вариантах подобен урагану для множества высококвалифицированных профессий, который успел – в силу сложившейся доксы или всеобщей апатии – влиться в естественное развитие мира. Раз уж осмотрительный Сэм Олтмен не стал рисковать, перечисляя профессии, исчезающие из-за прихода технологий по выхолащиванию умов, проделаем эту работу за него, но не ради прозы в духе Франсиса Понжа – выскажемся в более серьезном жанре «извещения о смерти». Преподаватели, адвокаты, бухгалтеры, дизайнеры, фотографы, журналисты[138], секретари, переводчики, корректоры, артисты дубляжа… А еще, с большой вероятностью, режиссеры, сценаристы, композиторы, художники (либо они будут пользоваться исключительно промптами). В общем, мы коллективно бросили попытки сделаться homo faber,[139] который описан Ханной Арендт в книге «Vita activa, или О деятельности жизни». То есть прийти в состояние, отличное от homo laborens[140], которого калечит проявление его способностей, чтобы деятельность давала повод для ежедневного творчества, приносила удовольствие и удовлетворение от хорошо сделанной работы. Мы отреклись от стремления к личному благородству, которое не желаем или не умеем разглядеть в складывающемся настоящем с его невиданной жестокостью, хотя моральный долг должен был бы заставить нас изо всех сил сопротивляться.
Это почти всеобщее соглашательство обусловлено двумя основными факторами. С одной стороны, как под влиянием доксы, так и пребывая в ступоре мы в итоге сочли недавний бум обычным технико-экономическим развитием, от которого никуда не деться. С другой – человек по природе склонен к пассивности – это видно, если взглянуть, как все довольны тем, что можно пользоваться цифровыми системами (не надо больше «впустую» напрягать мозг), и во имя собственного удобства постыдно отрекаются от самих себя, умывают руки, встретившись с беспрецедентным кризисом духа и культуры. Как можно не понимать, что если подавляющее большинство человечества добровольно готово отказаться от усилий, необходимых, чтобы пользоваться важнейшими способностями для достижения тех или иных больших и малых целей, это значит, что мы подыгрываем внешним по отношению к нам силам, получающим полную свободу создавать за нас множество ситуаций, в которых мы будем образчиком наивности и послушными игрушками?
Показательно, что когда на заре 1980-х годов, то есть после волны «весен», прокатившейся по всему миру в 1968-м, совершался неолиберальный вираж, в государственной школе стала утверждаться докса: не будь «в хвосте» развития общества и технологических сдвигов. Такое умонастроение, – сегодня мы можем судить о нем через призму лет, – продиктовано негласным комплексом: надо наконец избавиться от образа пыльной среды, в которой есть место только практикам, как бы закостеневшим, пора ощутить вкус дня сегодняшнего. Всем стало казаться, будто между тем, что остается «в четырех стенах», и тем, что «снаружи», произошел раскол, способный спровоцировать скрытую полемику, в которую нельзя не включиться. Реакцией на это стали всевозможные инновации в педагогике, преподаватели и ученики соприкоснулись с компьютерным оборудованием. Когда происходит информатизация общества, просто невозможно игнорировать этот тренд: компьютеры в классе – ключевое требование, они одновременно обеспечат новые навыки и вооружат учеников средствами для построения будущей карьеры. Если изначально речь шла в основном о приобщении, – сообразно логике, действовавшей на протяжении двух десятилетий, – то на рубеже XXI века, когда интернет вошел в каждый дом, одна чаша весов перевесила. Задача поменялась: не только обучать технологиям, – теперь считается, что без них не обойтись, – но и делать вид, что мы обогащаем педагогическую практику, опираясь на отдельные разработки, функционал которых все время усложняется и расширяется.
От обучающего направления, которое рассматривалось как желательное, мы перешли к системному принципу, возведенному в статус религии, – к «цифровой трансформация» государственной школы. Пробил час закупок, на этот раз массовых, – сначала компьютеры, затем планшеты; заработали так называемые образовательные платформы (а заодно интерфейсы, связывающие преподавателей, административный персонал, учеников и родителей). Все это так или иначе превращало доступ к информации в эталон знаний (притом что непрерывный «клик-клик-клик» стали путать с процессом их усвоения), вызывало порой излишние восторги по поводу принципа совместного участия (оставляя достаточно места простодушному релятивизму), обеспечивало приоритет устных форм выражения и «экспрессивности» на письме (что, собственно, и привело к постепенной маргинализации книги). Незаметно была пересмотрена роль преподавателя: не столько тот, кто обучает и побуждает к размышлению, сколько «коуч», чья задача – указывать на источники, доступные онлайн, и отвечать на комментарии учеников, которые теперь реагируют мгновенно, не трудясь задействовать собственные способности и шаг за шагом терпеливо взращивать в себе культурную зрелость и критичность суждений.
Казалось, полноценное движение, опирающееся, безусловно, на доксу, но особенно на мощную лоббистскую работу со стороны индустрии компьютерного оборудования и платформ, не сегодня завтра предложит чудо-решения и даст ключи, чтобы справиться с нарастающими трудностями школы. Сопровождалось все это обилием хвалебных речей из уст министров, руководителей инспекций образования, администрации учебных заведений, а иногда и преподавателей. Гибкая фабрика соглашательства явно причастна к появлению этого тренда, оформившегося без предварительного создания оценочных комиссий, – как положено в этом случае, – с участием всех вовлеченных сторон, без соответствующей подготовки и регулярного изучения влияния. Грандиозную цифровую метаморфозу в образовании не следовало обременять дорогостоящим «долгостроем» в виде осмысления – наоборот, ее полагалось внедрить, отбросив все дела и пользуясь недюжинным государственным бюджетом[141]. Она была настолько «в духе истории», что малейший намек на критику неминуемо объявлялся редроградством и встречался с весьма довольной иронией: поглядите-ка, они хотят только одного – снова жить при свечах, «как амиши»[142] [143].
Интересно отметить, что спустя два десятилетия после начала этих процессов зазвучали свидетельства – обвинительные, – на этот раз исходившие не от части преподавательского состава или родителей, но от людей, ранее активно поддерживавших цифровизацию в различных областях и теперь, скажем прямо, запоздало осуждающих слишком поспешные решения и всевозможный нанесенный ущерб. Как, например, Торкель Клингберг, шведский нейрофизиолог, который в мае 2023-го виновато признался: «Мы стремились быть современными. Дали школьникам компьютер, не задумываясь, что и зачем творим. Цифровизация стала самоцелью, мы не видели целого»[144]. Не исключено, что в ближайшие годы еще немало примеров подтвердят правоту тех, кто предвидел тогда губительный масштаб последствий – фактически запрограммированных. Хорошо, конечно, когда рано или поздно просыпаешься от догматического сна и одним прекрасным утром предаешься публичному покаянию; однако вред уже причинен, поздно каяться. Вот почему здравый смысл требует действий в тот момент, когда явления зарождаются, а после того, как смерч прошел, приходить с повинной головой бесполезно.
С самого начала в концепцию вкралась ошибка: даже если школа должна в своей деятельности оглядываться на историю и в то же время сверяться с настоящим, прежде всего это охраняемая террито-рия, где необходимо обеспечивать правильный баланс между полной открытостью и обязательным дистанцированием, позволяющим держаться на защищенном расстоянии от бушующего мира. Иначе не привьешь, так сказать, основы основ, а это предполагает поощрять терпеливое суммирование знаний и работу мысли, приучать к усилиям, к инаковости, внушать любовь к творчеству во всех его проявлениях. Без этого школа – лишь слабый резонатор, где нет места критике, а единственное стремление – поспевать за изменениями в обществе, иначе и отстать недолго.
Итак, двадцать лет минуло с тех пор, как цифровизация начала свой форсированный марш: теперь-то мы понимаем, что именно пошло наперекосяк, и история принимается бормотать извинения. Едва ChatGPT оказался в открытом онлайн-доступе, – притом что подобные постоянно усложняющиеся системы не только меняют педагогическую практику, но и генерируют язык, пишут тексты и целые сочинения на основе простых команд, тем самым стремительно делая бесполезным сам принцип обучения, – преподаватели здесь и там стали утверждать, что все опасения напрасны, а желание исключить такое использование – пустое, куда лучше «правильно все это сопровождать и пользоваться предоставленными возможностями».
Как априори здравые и образованные умы дошли до мысли, что машины, чей язык изначально упрощен, а предназначение – полностью или частично замещающее, нужны нам, чтобы «лучше писать»? Или они успели прийти к выводу, что нынешние ученики настолько не способны обращаться с языком, что лучше бы за них вкалывали искусственные ghost writers[145]? И в том, и в другом случае это умывание рук и цинизм, ведь таким образом, под фейерверк и фанфары, радостно утверждается, что мы больше не учим методическому овладению языком – источником нашей сингулярности, средством поддержания связи с другими, повседневного проявления талантов, заложенных в каждом из нас. Как будто все и так уже ясно: хватит изучать правила грамматики, ни к чему нам умение составлять простейшие предложения, мы лучше сосредоточимся на «больших задачах». Но это значит закрыть глаза на самое необходимое перед тем, как мы посмотрим вдаль, – точно так же дому или небоскребу сначала нужен глубокий и прочный фундамент.
Но что толку в таких рассуждениях: эти люди сгорели бы со стыда, если бы почувствовали себя на обочине истории, и не оттого, что не дали ученикам приобщиться к богатствам языка, лишили их усилий, безусловно кропотливых, но несущих радость и удовлетворение от самостоятельно написанных строк – итога непрерывного творческого напряжения, в котором сходятся, с одной стороны, общее наследие, а с другой – собственная субъективность. В результате выделяется поколение преподавателей, которые с подросткового возраста формировались в «цифровом пространстве» и теперь считают нормальными и даже желательными «инновации» любой природы, презирая все, что заставляет от чего-то отказываться[146]. Отупение в преподавательских рядах, распространяясь, как масляное пятно, с унылой механистичностью неизбежно охватывает и учеников. Что стоит за этой готовностью встречать с распростертыми объятиями все радикальные перемены, если не принятие того, что истину теперь диктует технико-экономическая среда, а потому даже требования в духе гуманизма до недавнего времени считавшиеся незыблемыми, сводятся на нет?
Такое соглашательство обусловлено принципом, утвердившимся как нечто само собой разумеющееся: надо приспосабливаться. В этом мы перешли от экономического и менеджерского мышления, преобладавшего с начала 1980-х годов – и требовавшего постоянной гибкости, – к намерению, заявленному некоторыми корпорациями, заведомо испытывающими меньше ограничений, активно менять логику, от которой, казалось бы, не уйти и которую, по их мнению, можно без проблем, играючи «реапроприировать». А это самая коварная модель подчинения, якобы воспроизводящая то, что «носится в воздухе», словно атмосфера, которую связывают с этими процессами, подвергает забвению их побудительные причины и фундаментальную установку – определять соотношение сил исходя из несовпадающих интересов и принципов. Выходит, назревающая борьба требует противостоять не только создателям подобных систем или поощряющей их доксе, но также и тем, кто внутри самого общества содействует банализации этих новшеств и льет воду на ту самую мельницу, которая того и гляди оставит нас не у дел.
Вне сферы образования в большинстве отраслей, где нужны продвинутые когнитивные навыки, волей-неволей приходится полагаться на священную догму приспосабливания. При всем при том – абсолютный примат утилитаризма и поступательное вытеснение любого творческого начала. Наивно было бы не замечать, что в атмосфере экономической конкуренции, развернувшейся к тому же в глобальном масштабе, невозможно руководствоваться некими отдельными принципами, поскольку они редко применимы конкурентами: это означало бы потерю прибыли и неминуемое прекращение деятельности. Яд проник во все щели. В этом и есть драма: то, к чему мы шли последние два десятилетия, сегодня принимает другой размах и мало-помалу пресекает любые возможности поддержания условий и ценностей, которыми мы дорожим. Не случайно постоянные усилия, чтобы приспособиться к логике, развиваемой преимущественно индустрией данных и искусственного интеллекта, и уход от творчества тесно связаны между собой. На самом деле никакое регулирование не может помешать углубляющейся автоматизации общества и, как следствие, отказу от наших способностей.
Поскольку эта логика не предлагает иных вариантов, кроме как ей подчиниться, стоит выработать формы совместной организации на основе обязательного соблюдения принципов, которыми мы дорожим. Тех, что воспевают свободное проявление наших физических и интеллектуальных способностей, справедливость между людьми и бережное отношение к биосфере. Общий процесс «развоплощения» и умирания нашего сознания, привнесенный развитием метавселенных и генеративного искусственного интеллекта, есть, как ни верти, логичное завершение долгой истории технико-экономической рациональности, когда единственная цель – прибыль, а человек рассматривается как пассивная фигура. Вот почему этот поворотный момент, который, если мы не насторожимся, приведет к утрате человечеством самое себя, следует рассматривать как исторический шанс, чтобы сформировать совсем другой цивилизационный проект, по сути – антицивилизацию. Она будет превозносить силу чувственного, гений, заложенный в каждом из нас, и деятельное братство. Такая встряска, или конфликт – культурный и цивилизационный, – это все, что нам нужно прямо сейчас.