Уже вторую смену Любаша работала в загородном детском оздоровительном центре, куда её вместе с сыном и дочкой пригласила Жанна Васильевна. Любаша знала её давно. Во-первых, в их небольшом городке та была известным лидером молодежного движения, хотя уже давненько перешагнула молодежный возраст, но была ещё полна энергии, умела организовать народ на масштабные дела. Во-вторых, она была подругой Людмилы Алексеевны, с которой Любаша работала в одной школе. Обе были много старше Любаши и дружили с юности. Любаша не могла представить их молодыми, потому что по жизни встретилась с уже взрослыми женщинами: Людмила Алексеевна темноволосая, довольно высокая и крупная, а Жанна Васильевна наоборот – невысокая, пухленькая, с седыми кудряшками, обрамляющими круглое лицо.

Любаша вела в школе уроки музыки, а Людмила Алексеевна английский. Как-то так получилось, что, несмотря на разницу в возрасте, они подружились. Людмилу Алексеевну школьники слушались беспрекословно, её требования были не жесткими, не громкими, но достаточно убедительными. И ребятня, и Любаша видели за внешней сдержанностью учительницы добрый и весёлый нрав. Бывало, что на педсовете обе, и Любаша, и Людмила Алексеевна получали замечание от завуча за то, что слишком явно отвлекались от темы. Любаша, сидя за одной партой с Людмилой Алексеевной, писала той на листочке короткие фразы:

Вчера была в театре. В какой-то момент по ходу пьесы в зал запустили белый дым. Сначала закашлял первый ряд.

Здесь Людмила Алексеевна ещё сдерживалась.

Потом закашлял второй ряд. И так, пока дым гулял по залу, кашляли все ряды друг за другом.

Тут они обе тряслись в беззвучном смехе, за что и заслуживали порицание.

Любаша бывала в гостях у Людмилы Алексеевны в дни её рождения. Собиралась разновозрастная, шумная и весёлая компания, в которой все были на равных, хотя и соблюдали субординацию. Все без устали юморили, хохотали и без труда находили общие темы для разговоров. Именно там Любаша встречалась иногда с Жанной Васильевной, которую за глаза все называли просто Жанна: имя не очень сочеталось с её внешностью, но одновременно звучало весомо и звучно, как колокол.

Именно там Любаша узнала, что Жанна уже давно возглавляет детский оздоровительный центр, бывший когда-то большим пионерским лагерем областного уровня. А Людмила Алексеевна приезжает туда каждое лето и заведует в этом центре библиотекой. Жанна собрала под своё крыло молодых, энергичных вожатых, которые во всём были с ней солидарны и так же, как и Жанна, любили устраивать большие праздники и разные творческие мероприятия. Воспитатели более старшего поколения тоже ездили в этот лагерь много лет. Энергии Жанны, несмотря на возраст и нездоровую полноту, вызывающую одышку, хватало на то, чтобы быть одновременно и начальником, и завхозом, и педагогом. Она была полновластной хозяйкой своего большого владения.

Коллектив работников тоже сложился давно и видел в Жанне главу и организатора всех начинаний. Ежедневные ранние планерки с подробным разбором мероприятий на день все терпеливо переносили, потому что сама Жанна вставала очень рано. Трудно было представить, что она чего-то не знает или в чём-то сомневается, она была изначально во всём права, поэтому с ней никто никогда не спорил. И если Жанна назидательно говорила, что уютную круглую беседку надо называть ротондой, а не беседкой, то все молчаливо соглашались – пусть будет ротонда.

Людмила Алексеевна ранние планёрки не любила, библиотека, которой она заведовала, начинала свою работу только после завтрака. И какой смысл обсуждать мероприятия на день, если ты целый день в библиотеке. Но совсем игнорировать утренние заседания тоже не хотелось, чтобы не выделяться из коллектива и не обижать подругу. Жанна, сторонница грандиозных массовых действ, старалась привлечь всех. Людмила Алексеевна, в отличие от Жанны, не любила многолюдные и шумные мероприятия. В большом зале летом было жарко даже при открытых дверях, гремела музыка, гомонили дети, и ей быстро становилось невыносимо тошно. Как-то перед очередной планёркой, где предполагалось обсуждение организации большого праздника с участием чуть ли не всего персонала, она попросила Любашу сказать, чтобы её не включали в состав жюри. А если Жанна спросит почему, то в качестве причины можно назвать неважное самочувствие.

Любаша выполнила просьбу. Жанна недовольно поджала губы, но промолчала. А позже, уже днем, подошла и сказала, что видела Людмилу Алексеевну, которая прекрасно себя чувствует, и незачем при всём коллективе наговаривать на человека напраслину. Обескураженная Любаша спросила потом Людмилу Алексеевну:

– Зачем Жанна так со мной?

– Ревнует, – улыбнулась Людмила Алексеевна.

Любаше это казалось очень странным, она не видела причин для ревности. Но зато стало понятно, почему Жанна переселила её в другую комнату, подальше от Людмилы Алексеевны. Любаше мысль о том, чтобы каким-то невероятным образом разъединить дружбу старых подруг и в голову не приходила.

…В лагерь дети съезжались со всех уголков области. Казалось, что Жанна знала в лицо даже приезжающие в лагерь автобусы. В начале новой смены она стояла у ворот и, завидев вдалеке очередной автобус с детьми, комментировала: «А вот и заозерские приехали!» И было видно, как она всех их ждёт и сдержанно радуется приезду.

Помнила Жанна и детей, которые ездили в лагерь из года в год. Многих знала по именам.

Однажды Любаша зашла по какой-то своей надобности к Жанне в её кабинет в административном корпусе. Та, в неизменном белом халате, восседала за своим столом, с горой заваленном документами: накладными, отчётами, справками и прочими разными важными бумагами. Напротив неё сидел грустный мальчик лет одиннадцати-двенадцати с поникшей головой и опущенными плечами.

– Простите, я вам не помешаю?

– Нет, нет, мы тут с Виталей общаемся.

Несколько раз звонил телефон, Жанна поминутно отвлекалась, перебирала бумаги, кому-то отвечала, о чём-то договаривалась. Любаша терпеливо ждала, грустный Виталя уныло сидел и никуда не торопился. Любаша пожалела Жанну – у неё был самый пик работы. И Виталю тоже пожалела.

– Виталик, – предложила Любаша, – давай-ка мы не будем отвлекать Жанну Васильевну, пойдем, погуляем, поговорим. Виталик встал, согласившись. Любаша заметила, что Жанна переменилась в лице, но ничего не сказала.

Любаша с Виталиком вышли на улицу. Он рассказал, что каждый год родители отправляют его в лагерь, но он никак не может привыкнуть. С другими детьми ему неинтересно, они шумные, активные и этим какие-то для него опасные. Жанна Васильевна даже разрешила поставить его кровать в отдельную гладильную комнату. От этого Виталику было и спокойно, и грустно одновременно. Виталик ездит в лагерь каждый год, но ни разу не провёл всю лагерную смену до конца. Он очень хочет домой, но папа обещал, что если сын продержится всю смену, то его ждёт сюрприз. И ещё Виталик сказал, что он всё время плачет, хотя ничего плохого и не произошло, но почему-то плачется. Ему и самому уже это не нравится, но как перестать плакать, он не знает.

Любаша искренне пожалела мальчишку, которого вот таким насильственным путем приобщали к сверстникам, обрекая ребенка на страдания. И вообще, давно уже надо было бы обратиться за помощью к психологу. Виталик рассказывал всё это Любаше и действительно не мог сдержать слез. Чем она могла помочь? Как принять участие? Разве только послушать и посочувствовать.

– Может, есть какое-то лекарство, чтобы мне не плакать? – спросил Виталик.

Конечно, лекарства были уже давно нужны, но Любаша не врач.

– Может и есть, – сказала она, – на днях я еду в город, вернусь через день и привезу тебе лекарство. Она думала о пустырнике: Виталик не такой уж малыш, и пустырник не мог бы навредить ему. Мальчишка постепенно успокаивался. Согласился на предложенную помощь. Они разошлись, поговорив, настроившись на следующую встречу.

Любаша отправилась проводить занятия – она работала в лагере музыкальным работником. Музыкальные часы проходили в большом актовом зале, потому что она играла только на фортепиано, а с ним на улицу не выйдешь. Поэтому отряд за отрядом приходили в зал по расписанию. Любаша предлагала им песни, в большинстве своём задорные и оптимистичные. Дети радостно их разучивали, радостно пели и так же радостно вскидывались со своих мест, когда занятие заканчивалось.

Наступало время обеда, и Любаша пошла в столовую, где дети уже расселись по местам, потихоньку угомонились и начали трапезу, а воспитатели, проконтролировав всё ли всем хватило, усаживались на длинный обеденный стол для воспитательского состава.

В этот момент к ним вышла главный повар, которая тоже, как и Жанна, работала здесь годами.

– Вы не знаете, что случилось с Жанной Васильевной? – обеспокоенно спросила она собравшихся за столом.

Все в недоумении покачали головами: «А что такое?»

– Жанна пришла к нам в столовую сама не своя, вся красная, еле передвигаясь, мы подумали, как бы с ней удар не случился. Состояние обморочное, есть отказалась. Предложили позвать доктора. Сказала, что не надо.

Все обеспокоились, не зная, что делать и чем помочь.

– Ну, хоть что-нибудь она говорит?

– Сказала через силу, что некоторые влезают не в своё дело, вмешиваются, куда им не следовало бы. Мы даже не поняли, о чём это она.

И никто, кроме Любаши, не понял, а Любаша поняла – это она вмешалась в отношения Жанны с Виталиком. Жанна здесь хозяйка, она, и никто другой не смеет вторгаться в её дела. Любаша изумилась, хотя внешне не подала вида. И, конечно, расстроилась, ведь когда она предложила уйти с мальчиком, то в первую очередь пожалела именно Жанну. Любаше тоже стало не до еды, она тихонько вышла из-за стола, чтобы не разреветься при всех. Но, конечно, разревелась, когда пришла за утешением к Людмиле Алексеевне.

– Что я сделала не так? – сквозь слёзы спрашивала она. – Ведь я не хотела никого обидеть, я просто хотела им помочь.

– Не расстраивайся, – пыталась успокоить её Людмила Алексеевна. – Женька, она такая уж есть, всё должна делать сама.

– Но я не могу просто песни разучивать, ведь вокруг меня люди, которым я могу быть нужна, которым могу помочь, – продолжала Любаша на своей волне.

Но вдруг осеклась:

– Какая Женька?

– Да Жанна. Она ведь на самом деле Евгения, Женя, но это имя ей с детства не нравилось, а мне моё, вот мы и поменяли имена.

– А у Вас какое было?

– Люция.

– Зачем? – искренне удивилась Любаша. – Такое красивое имя.

– Да слишком уж красивое, слишком вычурное.

Любаша от удивления даже плакать перестала – вот как, оказывается, в жизни бывает.

Наутро Любаша уезжала в город на выходной. Надо было поставить в известность начальника лагеря. Разговаривать с Жанной и выяснять отношения не хотелось. Сама Жанна ничего Любаше не предъявила. Она уже пришла в себя. Только нравоучительно произнесла в напутствие:

– Не делай добра – не будет и зла.

Конечно, Любашина обида ещё не прошла. Но, размышляя, она начала винить и себя: своим добром она чуть не угробила Жанну, ведь даже не спросила у неё, можно ли, уходя из кабинета, забрать и Виталика. А просто сказала: «Давай-ка, пойдем, Виталик, не будем мешать Жанне Васильевне». А он, может, и не мешал вовсе, может, он был нужен ей так же, как и она ему. Он мог выговориться, а Жанна проявить свою заботу.

Любаша уехала в город, всё время раздумывая над пословицей, то мысленно споря с ней, то соглашаясь. На многие годы эта пословица будет для неё самой нелюбимой, самой спорной.

Через день, когда Любаша вернулась в лагерь, захватив с собой крохотные таблетки пустырника, оказалось, что Виталик, всё-таки не выдержав целую смену, уехал с родителями домой, вполне возможно, до следующего лета.