Война никогда никуда не торопится и никого не ждёт. Она, как старость, в нужный срок сама настигает любого. С пулемётом бежишь в атаку или ждёшь солдата в глубоком тылу – здравствуйте! Начальник как ни сядет – всегда красавец.

* * *

Хлеб с маслом на линии фронта достался «серым зонам», некогда звавшимся нейтральной полосой. Чужие здесь не ходят, причём с обеих сторон, а потому ни в перекрестие прицелов их не берут, ни на штабных картах стрелы по ним не рисуют. Из пользы – если приглядят себе лёжку снайперы, зароются в подножный хлам, слившись с буераками, кустарником, среди намётов присыпанного угольной пудрой снега. На открытой местности ценно всё, это в городе любой осколок кирпича уже Брестская крепость.

Одна необъяснимая, вселенского масштаба, загадка у Хохлицы: как случилось, что укры занимают те же позиции и высоты, что и фашисты в Великую Отечественную? И орудия точно так же направлены в сторону Москвы? Почему в друзья Киев призвал исключительно тех, кого гнал советский солдат до Берлина? Какая хромосома и когда надломилась у соседей? Или у каждого времени свои иуды, проверяющие людей на грехи и соблазны? Только зачем через кровь и слёзы?

Нет ответа. Есть прицел винтовки вместо совместной застольной чарки. И украинская подкова у польского пикапа всё больше напоминала невод, в который втягивалась солдатская цепочка вслед за афганцем, затеявшим пир во время чумы. Может, полковнику отстегнули процент от сделки, вот он и корячится-геройствует? Времена такие, что во всей красе звучит старинная присказка: «Кому – война, кому – мать родна». А майор зачем попёрся мерить лужи? Доставить хохлу забаву смотреть на москалей, барахтающихся в жиже? Це точно не Европа!

Грязь на обуви тянула вниз, замедляла движение, явно не желая оказаться вместе с людьми в западне. А то, что это ловушка, понимал каждый. Но раз уж вышли, то и оставаться в чистом поле ростовой мишенью удовольствия мало. В Рязани инструктора цинично, но доходчиво уточняли, что лучшая защита от автоматной очереди и осколков – это сосед. Кто здесь в роли укрытия? Укры не обнимут на радостях и не закроют собой, вся надежда лишь на Брусникина и его пулемёт. Да ещё на то, что «невесты» умеют не только фату носить, но и разносить на атомы тех, кто не чтит законы Ростова-папы и Одессы-мамы о святости договорняка под честное слово. Только ведь, это если и случится, то уже после перестрелки. Играй, Цветочек. У твоей музыки всего семь нот, но, слава Богу, тысячи мелодий! Под них приходит осознание того, что на войне нет ничего надёжнее солдатского окопа, который и крепость за тысячью запоров, и дворец премиум-класса!

А идти минимум ещё десяток метров. Ещё пара шагов. Откуда прорезалось солнце на исходе дня, ослепило, заставляет опустить глаза? Играет на стороне врага или просто потому, что обязано заходить на западе? Но жмуриться никак нельзя. Как раз потому, что напротив – це Европа с её предательствами, подлостями и тысячелетней ненавистью к России. Которая на востоке, и над которой, нравится это или нет, но восходит солнце. Вот и вся разница с Западом, пусть он будет хоть трижды коллективным. Он и сейчас раскорячился, ощущая своё величие от численного большинства хохлов. Где обманули полковника?

Но обнялись, обнялись афганцы! На удивление и зависть остальным, держащим друг друга в прицеле глаз. Прошлое сильнее настоящего? Может, не всё тогда потеряно и в нынешнем славянском раздрае? Обойдётся? Разберут каждый своих погибших и разойдутся? Лишь бы потом СБУ в Киеве не вздыбило своего сородича за симпатию к москалю. На Украине из прошлого главенствует не общий Афган, а кричалки в детских садах «Москаляку на гиляку!»

Косил глаза на полковника Незабудка, но по другому поводу: раз идёт встреча закадычных друзей, может, выделится минута на отдых? Отдышаться и размять губы. Из последних усилий прыгают по кнопочкам одеревеневшие пальцы. Подуть бы на них, согревая. И в мире не солдатский окоп всему голова. Более уютного, тёплого, надёжного и гармоничного места, чем оркестровая яма, человечеством не придумано…

Афганец взгляд музыканта перехватил, но обнадёживать не стал: играй, композитор, дальше. Как бы то ни было, кнопочки перебирать – это не пушку из трясины тащить и даже не траншею рыть. Прыг-скок, прыг-скок по блестящим кругляшкам. Красота! Можно даже представить, что это пуговички на женской блузке. А потом расскажешь, какими мелодиями потчевал народ, ублажал женщину и останавливал войну! Музыка и впрямь может всё!

Полковник исподволь оглядел группу. Эмоций больше никто не проявлял, если не считать Журавко, словно пытающегося высмотреть в лесополке вчерашний день. Ну, ещё и долговязый посыльный с гранатами от командира взвода слишком суетливо вытирает о броник ладони. Боец с сапёрной лопатой взвешивает её, успокаивая себя наличием хоть какой-то защиты в руках. Очищающий от грязи руки десантник перетаптывается на месте, словно заучивая строевой шаг. Шустрый в своей вертлявости мужик размышляет, выбрасывать ли промокшие насквозь перчатки или донести обратно и высушить у костра. Зачем-то понюхал, но засунул в карман. Хозяйственный, олигархом мог бы стать.

Но плохо, что пусть и не явно, но суетятся перед противником! Да, укры давят массой, их на пять человек больше. Пять пар дополнительных глаз просверлят до селезёнки. Хотя что её сверлить, если извозюканные в грязи москали и без этого представляли для них жалкое зрелище. И уж без слёз или улыбки нельзя глазами украинцев смотреть на самого маленького среди вышедших на поляну русаков, которому даже сапог во всей армии России не нашлось. Мямлится в раскисших берцах. Вояка…

Он и сошёл первым с ума. Снял очки, нашёл чистое местечко на нарукавной повязке, протёр стёкла. Проверяя работу, демонстративно принялся всматриваться в стоящих напротив украинских громил. Прозрачности линз всё же не хватило, сделал пару шагов вперёд, стал впритык обходить подкову. Ты усмехаешься? Запомним! Ты тоже скалишь зубки? Ну-ну. А у тебя на карабинчике, почти как у майора Журавко, болтается детская игрушка. Какой-то гномик. Тоже дочка подарила на удачу? Но посмотрим, кто сильнее – русский заяц или иноземный гном. И вообще, ржавая у вас подкова, господа панове. Не для иноходцев или рысаков. В лучшем случае для лошадки, таскающей телегу. Когда переработают на колбасу вас, она точно будет пахнуть потом. Цыган, подтверди.

Тот и тронулся своим умом вслед за Маадыром. Низкорослый тувинец и впрямь выглядел смешно в своём наполеоновском обходе вражьего строя, но это потому, что взирал и презирал врага в одиночку. И тогда молдаванин сотворил ещё большую глупость – отвернулся от врага, подставил ему спину. Медленно наклонился и, словно находился в чистом поле один, принялся стаскивать сапог и вытряхивать из него воду. Непроизвольно получилось или всё же делалось намеренно, но выставить противнику зад получилось вполне наглядно.

Наглость десантников прервал полковник: не за тем собрались, чтобы упражняться в молчаливом красноречии.

– Работаем! – взял на себя общее командование обменом.

Безошибочно определил место, откуда могли подбить пикап, направился к углублению со сгоревшим деревцем. Ни дать ни взять коновязь, к которой хозяину теперь уже никогда не привязать своего скакуна.

Синеленточники, наиболее щедро обмотавшие изолентой почему-то каски, старались понять: их сейчас попытались унизить, или москалям не хватит куриных мозгов для осмысленных действий? На всякий случай вновь снисходительно, как на шаловливых детей, стали поглядывать на заморышей. Облепили «поляка», ещё недавно рвавшегося если не к Москве, то хотя бы до Луганска. Надо полагать, соглашались подбитые вояки на сафари за хорошие деньги, если они пересилили благоразумие перед копеечным выстрелом из гранатомёта бойцом без роду и племени, отправившим новоявленных махновцев в преисподнюю.

– Цветок, т-ты что играешь? – вдруг зашипел на Незабудку Москвич. Флейтист, не смея прервать мелодию, вопросительно выпучил глаза: марш Мендельсона каждый уважающий себя музыкант воспроизводит в любом состоянии.

– Сам хоть п-понимаешь, что д-дудишь? И-идиотство! – не согласился с объяснениями и репертуаром Москвич.

Но, конечно, не звучащая среди войны свадебная музыка его взволновала. От гордости, когда комвзвода послал его с мешком гранат поддержать эвакуационную группу, не осталось и следа. Улетучилась и радость от недоумения тувинца, который пытался вычеркнуть его из коллектива, но сжевал собственные носки. Прошлое затмил страх, едва остановились перед надменными хохлами. Скорее всего, они на пару с холодом и заставили зубы выбивать чечётку. Как же не вовремя попался на глаза Брусникину! Что гордость и радость в сравнении с невозможностью защитить себя? Пустое место…

Укрыться оставалось только за музыку, но ведь это его мелодия, под которую всего месяц назад он вёл своего Ленушка к венцу. Вальс Мендельсона! Он не желает слышать его при похоронных делах!

До Незабудки тоже дошёл абсурд происходящего, но пожал плечами, попутно разминая их: а ты предлагаешь играть гимн России? Хотя это здорово бы выручило, он длинный и раньше Мендельсона выученный на память. Но музыка в нынешней ситуации, спору нет, бред сумасшедшего. Как ни странно, полковника. Быстрее бы всё заканчивалось. А после войны он напишет концерт для флейты с оркестром. И это будет музыка цвета хаки. Получится как по жизни. Увертюра – тревога, ожидание грозы. Затем плавное раздумье. Принятие решения. Быстро, ещё быстрее. Выход на схватку. Нагнетание звуков и темпа. Бой! В конце победный, жизнеутверждающий, во всю мощь гром оркестра, в котором неожиданно возвысится голос флейточки. Как судьба солдата-победителя среди войны и огромного количества людей. Да, так и будет. Он переведёт в ноты день сегодняшний. С холодом, противоборством, кровью и болью раненых, отчаянием командиров, верой в людей.

Осталась малость – доиграть партию перед нынешней публикой. А она очень тяжёлая. Пришла, можно сказать, без билетов, заняла лучшие места в партере, о традиции поддержать артистов аплодисментами понятия не имеет. Как при такой красоте спасти мир? Тут хотя бы своих мужиков вернуть обратно. Пусть и в окопы, но – живыми. А они потом сами штыком и гранатой спасут мир, почему-то полюбивший войны.

Страдание на лице музыканта прекрасно наблюдалось в оптический прицел. Усевшийся на «ласточкином хвосте» – самом удобном месте снайперской винтовки, он четырёхкратно приблизил к себе флейтиста – иди сюда, голубчик, потолкуем без свидетелей. Как тут не сказать спасибо советским конструкторам, подготовившим идеальные условия для встречи: закачали внутрь прибора азот против запотевания, предусмотрели подсветку в наступающих сумерках. На оптику нанесены десятки обозначений, избавляющих стрелка от расчётов перед выстрелом. Упёрся будущий труп головой в цифру 8 под дальномерной дугой – значит, до цели восемьсот метров, идеальное расстояние для стрельбы, почти как в ти́ре. Ростовкой легко измерилась высота музыкантика – 170. Шкала боковых поправок может спать на боку – ветра нет. Обречённый же на выстрел москаль приятно насаживался на пику в центре окуляра, чего и требовалось добиться.

Теперь от стрелка зависело, что продырявить в живой мишени – глаз, лоб, шею, грудь. У человека много интимных мест для смертельного поцелуя пули. А она полетит, потому что снайпер выходит на охоту не ради того, чтобы слушать гимн России. Зря хлопец вспомнил его. Считай, играет последнее своё соло. Может, и героем потом назовут, потому как умрёт с нотами государственного гимна на губах.

Но это стрелка уже не касалось. Его солдатское дело – отделять смерть от жизни, а не героев от трусов. Хотя долговязый белоленточник, забивающийся в центр группы со странным вещмешком в руках, точно дрожит от страха. А не холода. И это хорошо, останется жив, пся крев. В России после войны должны остаться раненые и трусы, остальным журналисты и политики со временем привьют чувство вины: что остались живы, что угораздило родиться в России, что выбрали в президенты Путина, что собирается идти ледяной дождь. Уж каким монстром считался Советский Союз, а смахнули, как крошку со стола, именно по такой методике.

Зрачок прицела передвинулся и липко ощупал очередного русского солдата, с сапёрной лопаткой под мышкой. Натягивает синие медицинские перчатки. Значит, опытный гробокопатель. Его тоже можно оставить в живых, работы у таких после войны окажется много. Их доля – рассказывать об оторванных конечностях и простреленных черепах, а не о светлом будущем.

– Что у нас? – подошедший вместе с молдаванином к окопу полковник попытался оценить объём работ и время на эвакуацию.

Тело гранатомётчика, к счастью, почти полностью оказалось присыпано землей, не растащили его ни шакалы, ни вороны, подбирающие свои трофеи на поле боя. Будулай опустился на колени, принялся что-то шептать.

– Говори громче, не слышу, – попросил полковник.

Цыган скосил глаза на командира: я не вам говорю, закон поисковиков – разговаривать с теми, кого поднимаешь. Они всё слышат.

Работа сапёрной лопаткой могла занять уйму времени, и полковник, понимая, что нарушает какие-то каноны, изобразил руками колесо – крутимся быстрее. Переключил внимание на украинцев.

Афганский собрат кивнул издали: такие, командир, у нас с тобой дела. Проявлять новые эмоции оба воздержались. И впрямь, после братания Костю-шурави могут ждать любые неприятности, лучше поберечь его, соблюсти дистанцию. Само время подсказывало: самое разумное – это пережить дураков, дорвавшихся до власти. В Афганистане почти десять лет воевали, а ведь сейчас ни одного худого слова друг на друга не говорится. Наверняка что-то подобное случится со временем и между Украиной и Россией. Не завтра-послезавтра, конечно, но у истории времени много, даже у битв до кровавой юшки случаются передышки. Главное, чтобы сегодня всё прошло без сюрпризов. Играй, музыкант!

Снайперский прицел легко считал эту надежду на лице афганца, и жаль, что его тоже трогать нельзя. На украинской стороне у него хотя и бывшие, но сослуживцы, и случись что, они не оставят попыток разобраться в произошедшем. Но случиться здесь и сейчас что-то должно. Плохой пример заразителен, и если сегодня друзья-шурави сумели договориться об одном, то завтра замыслят и другое. Только никому не позволено вмешиваться в историю, прописанную не ими и не для них. Потому, если и будет выстрел – а он будет! – то не в пришедших на заклание москалей. Закулисье истории – это не прописи, оно шифруется в тетрадях в клеточку, с заведомо ложными переносами и ссылками. И сегодняшнее, пусть и микроскопическое для войны перемирие, не просто должно сорваться, но и указать стрелкой на главного виновника. А им будут москали. Именно их надо сподвигнуть открыть первыми огонь на поражение. Под гимн России. Это красиво, изящно и вкусно, как бигос – любимая тушёная капуста с кусочками колбасы, сала, чернослива, грибов и лука. А после перестрелки уже не важно, какой гимн игрался вначале. Публика рукоплещет завершающим нотам, а не началу игры.

Именно так, ещё Польска не сгинела. А желанный бигос закажется после победы. Лишь бы не путали карты подобными перемириями пропахшие нафталином дружки. Отыскались, видите ли. Но ныне на арене другие конферансье и клоуны. Прискорбно, конечно, но чем больше поляжет на этой поляне парубков пана Зеленского, тем надёжнее будущее у донецкой войны. А значит, и у Польши. Сама жизнь придумала поговорку про чубы, которые трещат у холопов. Причём у кацапов и хохлов одновременно. А заодно у немцев и чопорных лягушатников, делящих между собой влияние на Европу. Сейчас здесь, на Украине, идёт своеобразная Грюнвальдская битва, по победе которой давным-давно Польша установила европейское господство. И вот настало удобное время утвердить это вновь. Не марш Мендельсона и тем более не гимн России должны главенствовать в музыке, а полонез и мазурка Шопена.

Высота, с которой через оптический прицел контролировалась местность, позволяла держать в поле зрения и сгоревший бронеавтомобиль, и оборону русских. Там внимание притягивал пулемётчик, нетерпеливо высовывающий голову над бруствером. Она и разлетится в первую очередь. От всего советского можно отказаться, но только не от изобретённого в СССР оружия. Проверено на практике: от западных образцов, кишащих грозными названиями, больше пиара, но для победы нужны результаты. И тут именно советская винтовка способна ставить точки в сафари на людей.

Днём, отвлекая внимание и путая карты, второй номер подстрелил в русской траншее какую-то птаху. Браво, конечно, но козырный туз у опытного игрока всегда в рукаве и вытаскивается в самый крайний момент. И он неотвратимо наступает. Тем более за него заплачено. Причём дважды. Первая доля ушла командиру бригады, который подрядился вытащить из пикапа тело родственничка киевского олигарха. Второй транш пришёл из Варшавы и уже по прямому назначению: не допустить никаких сделок между русскими и украинцами. Ответственный – кто на это учился. Так что там пулемётчик?..

– Ну что, Боцман, как нервы? На всё чихать? Молодец. Дольше проживёшь.

К сожалению, нет на войне такой приметы.

Окуляр прицела последовал за рукой пулемётчика к гладильной доске, с которой приветливо помахал хвостом кот. Символично, что чёрный. Вот и перейдёт дорогу. Всем сразу! Только снять пулемётчика – разве это проблема? Можно и нужно сделать всё тоньше: убрать кота, вызвать ярость хозяина, который в отместку и откроет стрельбу. После первого выстрела в бою никто уже ни в чем не разбирается, никто никому ничего не доказывает про выстрел со стороны. Выдумки всё это и оправдания. Идёт схватка за выживание. А истину со времён Адама и Евы провозглашает победитель.

Хочешь не хочешь, котяра, а придётся войти в историю.

Снайпер отстранился от ствола ясеня, на котором по примеру финских «кукушек» во Второй мировой оборудовал себе схрон с ремнями-сидушками и опорой для ног. Рядом растёт ясень с густой кроной и с раздвоенным стволом, более удобном для наблюдения и стрельбы, но это и первая зацепка для тех, кто тоже переставляет фигуры на шахматной доске и высматривает цели. В схватке снайперов побеждает невзрачность, красота и комфорт всегда вели к укороченной жизни. Лишние движения тоже нежелательны, но пучок семян-крылаток, не облетевших с веток к зиме, извивается изогнутыми пропеллерами и мешает прицельности. Снять цель требовалось с первого раза, это для снайпера тоже как Ойче наш – ничего никогда не повторять…

Пора! Всего два переступа по стволу…

– Ох, Боцманюка, чую, нескоро мы дождёмся наших абалдуев, – Брусникин кивнул на пикап. Понимал, что с той стороны наверняка кто-то держит под контролем на поляне и своих мыкол. Но тут уж кто кого перетерпит. – После возвращения устроим им втык и пир. Согласен?

Повернуться к четвероногому морскому пехотинцу не успел – словно лопнувший шар, Боцман разлетелся во все стороны кровавыми ошмётками. Комвзвода припал к пулемёту.

Но даже и мёртвым, но вмешался Боцман. Мало того, что его кровь брызнула на лицо старшему лейтенанту, заставив того отмаргиваться, так ещё и кусок шкурки упал на прицельную планку, заслонив горизонт с полувековыми деревьями в лесополосе. Высаженные против пыльных бурь и суховеев, они с началом войны превратились в рубежи обороны, откуда теперь ради потехи стреляют даже в безвинных котов.

– Изрешечу, – шипел Брусникин, смахивая с пулемёта останки Боцмана и одновременно пытаясь протереть плечом забрызганный кровью глаз. К бронежилету тоже прилип ошмёток, размазавшийся по лицу. Этих мгновений хватило осознать, что новых выстрелов не прозвучало, а у пикапа царит первородное спокойствие. Сработал снайпер? Чахлик Невмерущий не пожалел патрона? Но почему кот, а не пулемётчик? Промахнулся, или какая-то хитрость? Откуда и кого берёт на прицел сейчас?

Спохватившись, потянулся к рации. Двойка «леших», пару часов назад проковылявшая в «серую зону» в поиск за Чахликом, просила связываться немедленно, если прозвучит снайперский выстрел.

Через мгновение уже два новых прицела ощупывали каждый шов, каждый узелок, каждый извив лесополосы напротив пулемётного гнезда. Зеленоватые кругляши-иллюминаторы двигались навстречу друг другу: если один просмотрит подозрительное, то второй обязательно зацепится и перепроверит. Выискивались возвышенности и осматривались деревья, потому что из ямы снайперского выстрела не произвести. Окуляры сошлись на ясене с раздвоенным стволом, словно специально выращенным для наблюдателя. Место для стрельбы идеальное, но идеален и противник – нигде никакого шевеления, кроме как жухлых серых листочков. Но всё может измениться в мгновение, колючий ветерок создаёт ощущение, что вот-вот пойдёт крупа. Это плохо, видимость сразу ухудшится, если не исчезнет совсем. Но ведь и для Чахлика тоже, и тогда он наверняка начнёт торопиться. Не ради же несчастного кота он вышел на охоту. Надо ловить этот момент…

Моменты ловили и на поляне.

– Чего? – спросил Маадыр флейтиста, увидев его полный отчаяния взгляд.

Незабудка выпятил набухшие губы, мелодия стала переходить на свист, и из всех своих детских музыкальных познаний сержант отметил: Цветок вот-вот завянет, его силы на исходе. Афганцы стоят на ветру, перекрывая собой возможный огонь с любой стороны и поглядывая на часы – время утекало в сумерки, которые лучший союзник для провокаций. И первая может случиться, если замолкнет флейточка. Договор-то на её звучание.

– Давай я попробую, – протянул руку за инструментом Маадыр.

Незабудка с облегчением отпал от своего пикколо, явив разбухшие, словно накачанные силиконом, женские губы. Сержант что есть мочи выдул первые ноты, демонстрируя: музыка не прекратилась, группы продолжают находиться под её защитой. Пусть это и не мелодия, а просто звуки, которые мальчик-Лишайник извлекал из тростниковой трубочки в далёком детстве в предгорьях родных Саян. Но даже они должны отодвинуть опасность.

…Пока притянули на себя одинокий оптический прицел снайперки.