Плохо войне, когда на фронте обходятся без неё.
Все эти бани-постирушки, письма-посылочки, начавшие приходить бойцам, сборнички стихов, выпускаемые Союзом писателей и убеждающие, что Россия – герой и все орки из плеяды Прометеев, – игра в песочнице, которая заканчивается при первом же разрыве снаряда. Если война махнула подолом – то всем стрелять, бежать, умирать! Убивать, отступать, калечиться! Быть засыпанными рухнувшей стеной, чтобы на года, если не навсегда, раствориться в списках пропавших без вести. Это нестрашно, души некоторых солдатиков ещё с Первой мировой бродят неприкаянно.
* * *
Так что ничего не меняется под солнцем: прозвучал выстрел – и минус человечек-солдатик на земле. Не найти ни в окопе, ни в блиндаже, ни в госпитале. Самый верный показатель убыли, когда боец вычёркивается из полковых списков на вещевое, котловое и финансовое довольствие. И никакая флейточка не вернёт двухсотого к жизни, как бы ни надували музыканты щёки. Не интеллигентам решать, что полезно на войне. А элита вообще должна сидеть в ресторане, в крайнем случае на кухне и ругать власть. Ненавидеть её. Это модно и всегда прибыльно для тех, у кого в жилах течёт голубая кровь. И из музыки на войне дозволено звучать лишь похоронному маршу, да желательно под вой снарядов. Они ставят в судьбе солдата галочку. Или светочку. Да хоть ниночку. А по сути – крестик…
– Незабудка, поиграй! – приказал поднявшийся из блиндажного подземелья афганский новичок.
Цветок на ощупь шлифовал у сосны с подвешенным дамским зеркальцем щёки механической бритвой. Только кто же бреется перед боем? Чтобы красивым и юным в гроб лечь? Конечно, редкие рыжие штырьки волосков на подбородке и верхней губе не особо впечатляли, как ни старался Цветок оформить из них хотя бы эспаньолку. Что решил сбрить жиденький подлесок – это правильно. Плохо, что не вовремя…
Флейтисту собраться – что Брусникину закадрить очередную пассию. Достаётся футлярчик, приподнимается крышечка. И вот она, спящая царевна. Кто поцелует, тот и разбудит.
Незабудка прошёлся пальчиками по точёной фигурке красавицы, погладил все извивы стана, но нет, холодна и равнодушна. Ждала поцелуя. Цветок протянул к капризуле губы-ниточки – и да, тут же зазвучали «Подмосковные вечера», словно завершая мотив с прошлого прерванного выступления. Это автомобильную пробку можно объехать по обочине, а в музыке «ми» и «фа» через «ре» не перескочат.
– Пойдёт, – то ли гаишником, то ли дирижёром вновь остановил на полпути к последнему куплету подмосковные страдания афганец. – Через полчаса выходим, нам успеть до темноты.
До ночи требовалось выехать из лагеря и остаткам морской пехоты. Командир их пропал из поля зрения, зато ефрейтор, усадив на плечо Боцмана, хлопал на прощание растопыренными карандашами по спинам десантников:
– Я запрещаю вам «двухсотиться». Уходить в «трёхсотку» тоже нежелательно. Вернусь – проверю каждого. Поштучно. «Пятисотых» расстреляю лично.
Обозначение цифрами убитых и раненых вошло в обиход ещё с афганской войны, Донбасс дал лишь новое понятие «пятисотых» – не убит, не ранен, а попросту струсивший, спрятавшийся от боя. Только не ефрейтору, даже из морской пехоты, учить десантные войска любви к Отечеству. Спасало наглеца только то, что Ветер прошёл войну и заполучил не только растопыренные пальцы, но и право учить новобранцев. Пусть даже они прокричали однажды на парашютной вышке «Слава ВДВ».
– И Боцман на вашей совести. Он не просто мышей гоняет, он талисман, – поцеловал в лоб кота и попробовал оторвать от себя.
Боцман вцепился когтями в красную липкую ленту, которой были перехвачены лямки бронежилета – отличительный знак штурмовика. Белые полоски на рукаве или ногах – да, свои, бойцы переднего края. Но красные – элита, идущая на штурм врага. Почёт и уважение, как в Японии камикадзе.
– По матрёшкам! – прокричали вдали команду, собирая по машинам остатки морпехов.
Отодрав кота и забросив вместо него, словно косу-литовку, на плечо автомат, Ветер с чувством выполненного долга зашагал к месту сбора. Он был честен перед собой и чист перед историей, потому что с таким же упоением жнеца кто-то косил полтора месяца с той стороны и его. Сама война живёт барыней, всю черновую работу за неё выполняют золушки – люди в погонах.
Боцман намерился догнать ефрейтора, но благоразумия хватило не покидать обжитое место и не искать на свой хвост приключения. Тем более новенькие соседи вроде не обижают…
Единственное, складывалось ощущение, что лагерь покидал один человек, а оголялся весь фронт. Война без опыта – бублик без мака. Брусникин оказался последним на пути ефрейтора, а может, Ветер сам так проложил свой путь. Огляделся, определяя расстояние до чужих ушей и раздумывая, стоит ли делиться с лейтенантом личным мнением и собственными наблюдениями. Решился, благо выглядел с офицером одного возраста:
– Тебе персональной удачи, взводный. Только вот не понравился мне ваш пузатый майор с зайцем.
– Чем?
– Не в жилу здесь ужи, ускользающие во время боя в тыл.
– Так он тебе же помогал, – не принял претензий к сослуживцу старший лейтенант.
– Даже спасая раненого, – остался при своём мнении ефрейтор.
Непроизвольно отыскали взглядами Журавко, проверяющего прочность лавочек в курилке. Оно ему надо? Боится, что не выдержат вес, или нервничает?
Майор взгляды на себе уловил и, словно его застали за чем-то недостойным офицерских погон, замер. Затем кивнул, успокаивая любопытных и сам вопрошая вместе с зайцем: чем-то помочь? У меня всё нормально. Но, понимая, что разговор касался всё же его лично, оставил курилку и поспешил к тайным собеседникам: приятными новостями поделятся, а если вдруг сплетни – прекратят. И вообще, ефрейтору хватит в чужом закутке гоголем ходить. Когда у бойца в глазах дембель, он на передке скорее живая мишень, чем штурмовик. Так что езжай от греха подальше, парень.
Подойдя, Журавко покровительственно похлопал по плечу ефрейтора, взяв инициативу в свои руки:
– Спасибо за помощь. Доброй дороги.
Ветер от пожеланий отказываться не стал. Откивнулся сразу от всех: живите как хотите! Майор собирался поинтересоваться у Брусникина, о чём можно шептаться с ефрейтором, и комвзвода поспешил отдать распоряжение:
– Маадыр, готовь команду. Выход через полчаса.
Приказ вновь уязвил Журавко, которого, несмотря на старшинство по званию, определили в команду сержанта-тувинца всего лишь в качестве сапёра. Никчемная всё же должность у психолога на войне. Единственная отрада, что лишний ствол в бою никогда не мешает. Хотя сам по себе автомат – кусок металла, пусть и идеально выточенный. Но как раз через него выпускается 60 пуль. В минуту. Одиночными выстрелами. Очередями – уже сто. С убойной силой на полтора километра. На войне польза что от рядового бойца, что от майора вкупе с зайцем рассчитывается только так.
Только зря всё же идёт в армии стёб про психологов как про пустое место на базаре. Превращаться в мальчика для насмешек в планы Журавко не входило. У каждого поля свой агроном.
Пошёл на абордаж.
– Минута есть? – поинтересовался у собеседника, прекрасно зная, что нет её у командира перед боевым выходом.
Предчувствуя неизбежность оправданий, Брусникин с тоской огляделся. Где хотя бы ты, рязанский дятел? Лень было прилететь вслед за эшелоном? А самый лучший друг и собеседник холостяку – это женщина, которой не нужно выходить замуж.
– А ведь это мои родные края, – не дождавшись ответа, который, собственно, и не требовался, с серой тоской вдруг поведал Журавко. Указал подбородком в сторону лесополки: – Каждое лето в детстве здесь в станице гостил у деда с бабулей. Получается, приехал после долгой разлуки на свидание…
Опустил вниз, словно повинную голову автомата, его ствол. Который выплёскивает сто пуль в минуту. Если очередью…
Брусникин, только что мечтавший освободиться от майора, замер. Даже не хотелось представлять себя на его месте.
– А чего командиру полка не сообщил? – на «ты» вроде не переходили, а тут легло в масть. Война и впрямь чётко разделяет фронтовую дружбу от вальяжного панибратства. У афганцев, похоже, что-то подобное происходит…
– А кто знал, куда везут и где окажемся? И что бы он сделал? Отправил на дембель? Так что…
Майор хотел развести руками, но не решился оставлять без присмотра оружие. По всему выходило, что ему повезло с раненым и не пришлось стрелять в сторону родной станицы. Но сколько продлится эта игра в жмурки? Покажите солдата, который ни разу не выстрелил на войне!
– Я скажу командиру, – взял на себя обязательство Брусникин. – Пусть хотя бы переведут на другой участок. Поймут.
Майор усмехнулся – никто никуда никого не переведёт: война за душой солдата не бегает, ей сразу подавай на откуп тело. Но будь что будет. Пока вновь выпадает счастливый билет идти на разминирование, а не в атаку на лесополосу, где он однажды собирал землянику. С Оксаной. Приехали на одном велосипеде. На багажнике было сподручнее везти, но посадил на раму – хотелось прижаться к оголённому девичьему плечу…
– Васька, получишь, – время от времени отстранялась Оксана от слишком настырного прилипания. Предупредительно тренькала звоночком – не хулигань.
Сдерживал себя. В восьмом классе это ещё возможно. Затем собирали красные сердечки ягод, стараясь не отходить далеко друг от дружки: можно коснуться руками и даже якобы дурашливо стукнуться головами.
Свои землянички он нанизывал на стебелёк травинки и подавал Оксане, как ожерелье. Кормил по штучке с руки. Не вызывало сомнения, что так будет продолжаться всю жизнь.
Не случилось. Другая повстречалась перед самым выпуском из училища. Звоночком не тренькала, сама льнула и готова была кормить с ладони. Но первое, что сделала после свадьбы – запретила ездить на Украину, ревнуя к школьной любви. С чего так послушно лёг под каблук? Сначала затмил восторг перед пышными формами новой знакомой, потом хиханьки-хаханьки над пустой ревностью, а когда начались обыски по карманам и заглядывание в телефонную книжку, что-то менять в жизни оказалось себе дороже: дети, ожидание званий, должностей, служебной квартиры. Лишь всё чаще и чаще вспоминался запах земляники в лесополосе.
Вроде всё казалось допустимо в этой жизни, но даже представить не мог, что вновь окажется в родных краях, да ещё в подобном статусе. И как ни странно, посодействовала этому именно жена, всю жизнь отсекавшая его от прошлого. Именно она поначалу не пережила горечь, что он уволился из армии всего лишь с капитанскими звёздочками на погонах. Допилила, выбился в майоры. Но теперь понять бы, назло кому? Все в белом, а ему стоять в бронежилете перед земляничной лесополкой, за которой дом деда. А через три забора – Оксаны. Если судить по картам, где-то между ними укрылась батарея «Градов». Женись на Оксане и, возможно, переехав к ней на Украину, мог бы стоять сейчас у ракетной установки и отдавать команды на открытие огня по своим…
Оживить Горбачёва, Ельцина, Кравчука и Шушкевича, чтобы разорвать на клочки. За всё сотворённое со страной и людьми! Благодетели!
Майор поправил закрутившегося на карабине зайца, затравленно глядящего на мир уцелевшим глазом: что ещё от него ждать? Всё нормально, Плюшевый. Просто придётся разгребать заваренную на майдане в Киеве и разнесённую ветром по Европе бодягу. У войн ветер всегда попутный.
В отличие от Журавко, Маадыр решал свою сержантскую задачу. Тело погибшего бойца, или что от него осталось, выносить минимум четверым. Двое, включая его самого, на прикрытии. Плюс майор и полковник. И довеском Незабудка, который вне расклада. Из отделения, если брать во внимание выбывшего Ничьего, остаются в лагере два человека. Кого поберечь или наказать недоверием?
Мнущиеся у кухонного кресла подчинённые угадали, что именно в эту минуту сержант формирует группу эвакуации. Кого возьмёт-оставит Шаман? По каким тувинским законам станет определять значимость или никчёмность? Вездесущая присказка «Я бы пошёл с ним в разведку» на практике глупа и беспомощна. На войне главное, пойдут ли в разведку с тобой. В каком строю лучше оказаться?
Не ведали, что командиру делать выбор не легче, чем подчинённым ждать решения.
Вон Историк якобы невозмутимо вертит миниатюрную газовую горелку, оставленную морпехами. Изучает возможности. Ему точно нельзя идти, ему учить детей. Москвича включить в группу и тем проверить на вшивость, сбить спесь? Было бы полезно, только у него с Ленушком медовый месяц даже не закончился.
– Лопата может потребоваться, – сам определил своё место Цыган. – Ещё желательны перчатки. И на всякий случай респиратор, неизвестно, какой запах стоит.
Да, молдаванину идти обязательно. Синяк, судя по всему, не очень рвётся в герои, но обречённо понимает, что такими, как он, затыкают все дыры. Курит затяжку за затяжкой. Купец по характеру – сплошная выгода. Не увидит её – шагу не ступит. Ермак шаг сделает, но обязательно невпопад…
– Приготовиться к выходу, – поторопил Маадыра и полковник. Интересный расклад по старшинству получался. Бой принимать штатным командирам, а советовать со стороны – приблудившимся. Хотя нет, в бою не прятался…
Десантники – кто отводил взгляд, кто опускал голову. Лишь Будулай глядел в упор: идти всё равно придётся. Не томи…
– Гранаты вот-вот подвезут, – виновато развёл руками Брусникин, остающийся прикрывать группу эвакуации. Обвешиваться оружием не имело смысла, а вот лишняя «лимонка» под рукой обедню не испортит. И тоже поторопил взглядом Маадыра: давай, дорогой, выстраивай добровольно-принудительно свою гвардию. «Слава ВДВ» кричали? А это не только прыжок с высоты, это и спуск в ад.
– Цыган, – начал выстраивать группу сержант. Спохватился, что не поменял очки на линзы, было бы наверняка сподручнее. Но у солдата всё теперь после боя. Всё теперь после победы.
Журавко стал в голову хиленькой колонны, сороконожкой переминающейся с ноги на ногу. Щуп сапёру при мёрзлой земле бесполезен, миноискатели имелись, но они на войне дороже бриллиантов и всегда лично под рукой у комполка – не дождаться, пока подвезут. Вся надежда только на опыт и удачу.
Афганец шептался с рацией:
– Костя, сейчас заиграет флейточка, и мы выходим…. Никто никуда не торопится, не делает резких движений. Всё под музыку. Встречаемся у пикапа. Буду рад тебя видеть. До встречи, дружище.
Намерился было замкнуть колонну, но раздумал, встав за Журавко. Определил за собой флейтиста. В хвост отослал сержанта. Не имея дирижёрской палочки, просто кивнул выстроенному оркестру – начинаем. То ли увертюру, то ли авантюру.
Незабудка вскинул локти, заранее пожалев их обречённость держаться на весу. Это гусарам хорошо вскинуть рюмки на уровне женской груди, произнести короткий, как выстрел, тост и ещё стремительнее опрокинуть спиртное, – и вот уже руки свободны, могут гулять где угодно.
Продолжительность музыкального тоста предугадать не мог никто, начиналась игра не только в долгую, но и в тёмную. Силы требовалось поберечь, не форсить без дела – не на конкурсе. Но у Жени просто сработала профессиональная привычка являть собой на сцене саму элегантность, он вытянулся в струнку и взял первую октаву.
Что заиграл флейтист, осталось ведомым ему одному. Но даже сороконожка, становясь в солдатский строй, начинает движение с левых ног, как под барабан.
– Мы пошли, – подтвердил собеседнику в рации полковник.
Направился к траншее, отделявшей десантников от прошлой мирной жизни. Сбросил на бруствер бушлат, демонстрируя противоположной стороне: я без оружия. Мы не ястребы войны, мы пусть и тяжеловесные, но голуби мира. И даже готовы, как Моисей, вывести Украину на светлую дорогу.
В ожидании остальной группы отцепил орденские колодочки и камуфляжные погончики, чтобы не соблазнять своей значимостью охочих до геройства ВСУк. Прильнувший к пулемёту Брусникин проводил каждого из уходящих взглядом. Пожалел майора, в которого грех не попасть даже случайной пуле – задница три метра. А ведь идёт почти домой. В детство. Дай Бог, не придётся стрелять. Ветерок перенёс пушинкой Незабудку. Омский гиббон, несмотря на разбалансированность рук и ног, преодолел ров длинным прыжком. Перелетели вместе с сапёрной лопатой ноги Будулая. Интересно, перекреститься в полёте успел? Или таких ангелы прикроют собой? Циркулем перешагнул препятствие Синяк.
– Удачи, – пожелал то ли своей группе вместе с собой, то ли остающемуся в окопе командиру взвода Купец.
Последними мелькнули перед глазами старшего лейтенанта зимние берцы сержанта, на чью тувинскую ножку не отыскалось на складе зимних сапог. Налипшая грязь превратила обувь Маадыра в луноход, самые крупные ошмётки отвалились в полёте, не пожелав вместе с хозяином лезть в петлю.
Значит, в группу не вошли Москвич и Историк. Одного на левый фланг, другого на правый.
Самому Брусникину лейтенантских погон хватило понять: будь обмен тел значимым, в траншее крутился бы выводок проверяющих и телекамер. Хотя… Война идёт, ни на одну предыдущую не похожая. Почти с антиалкогольным законом «Больше трёх не собираться». Уж где-где, а на точке «Ноль» дураков нет, народ начинает думать про жизнь. Скопление же важных персон чревато прилётом.
– А ты куда? Назад! – приказал комвзвода Боцману, провожавшему группу.
Кот и не собирался повторять человеческую глупость и идти под пули. Вспрыгнул на кусок гладильной доски, пристроенной для него прежними хозяевами рядом с пулемётом. Дежурные смены менялись, а он с каждой новой помогал коротать ночные часы. Ему несложно полежать на любимом местечке и при новой команде, в которой каждый успел погладить его по спине. Он подождёт ушедших куда-то добряков, промурлычет это время.
– Дистанцию! – не перекрывая мелодию флейты, отдал через плечо распоряжение полковник, не менее Брусникина понимающий законы Хохлицы. Афганское братство, конечно, проверено временем, но табачок сегодня при любом раскладе с Украиной врозь. Потому нельзя соблазнять врага и лёгкой добычей, когда вся группа подпадает под одну автоматную очередь. Идти желательно и в шахматном порядке, только вот минные поля заставили пехоту ступать след в след. Сапёр же, идущий в голове колонны просто подтверждает истину, что он ошибается как минимум дважды. Первый – когда выбирает профессию, дающую право прокладывать путь всем остальным. Даже разведке…
На этом участке фронт стоял с лета, в нейтральной зоне никому не позволялось разгуливать, а тем более устанавливать мины, но под ноги Журавко смотрел вместе с талисманом в три глаза. Горбатится Гималаями бугорок – он естественный, или его вздыбила противопехотка? От греха подальше ступим рядышком. Плоский пятачок. Притоптан противником, укрывавшим сюрприз? Растяжки не спрятаны под пучками пожухлой, вымерзшей травы? На минном поле с судьбой не играют, не казино. Там можно спустить последние штаны, а здесь заберёт костлявая под белы рученьки в полной амуниции. Так что на нейтралке куда ни кинь – всюду клин. Надёжнее идти по лужам, какой дурак станет копаться в воде, если рядом земная твердь? Не боги, чтобы по воде, аки по суху…
Журавко наметил зигзаг до ближайшего зеркальца, раздавил ему стеклянную гладь – хрясь! Раскрошившиеся под ногами льдинки добавили к флейте новые звуки: хрум-хрум. Следом подоспели подпевки – чвак-чвяк, чвяк-чвак…
Идущему последним Маадыру из заявленной увертюры досталось хлюпающее месиво по колено. Тыловики, конечно, сволочи, что не завезли сапог разных размеров, схватили первые попавшиеся, а они все под сорок пятый. Тридцать восьмому утонуть по горлышко. Хорошо, что не пожадничал и купил в рязанском Военторге итальянские берцы. Дорого, но при подрыве половина осколков гарантированно застрянет в слоёной подошве. Пока же внутри полно воды.
«Зато это вкусно и полезно», – вспомнилась присказка бабушки Анай, когда он воротил нос от ненравившейся еды. Как она там сама? При последнем дозвоне до старосты баба Чечек не изменила коммунистической привычке раньше думать о Родине, а потом о себе: отрапортовала сначала о делах в Куране и лишь в конце поведала о здоровье подруги:
– Вздумала хандрить твоя Анай! Как будто не мать солдата. Я ей сказала не придуриваться, так что ждём тебя, сынок.
– Ё..! – поскользнувшись и не найдя в воздухе опоры, плюхнулся на колени идущий в центре цепочки Ермак. Гиббона даже война балериной не сделает.
Грязь долетела до каждого, легко демонстрируя, что для осколков безопасной дистанции не существует. Не пострадал только автомат, вознесённый омским чистюлей к небу. Тренировки даром не прошли: сам погибай, а оружие выручай. А уж оно постоит за тебя в бою.
Но бой не нужен. Играй, Незабудка, твоя флейточка сейчас важнее «Градов» и «Смерчей», зарубежной гуманитарки Украине в виде «Хаймарсов» и «Леопардов». И не падай сам. Пока звучит мелодия, война заперта в чулане. Так заверил афганец. А он на одну войну опытнее всех…
Незабудка старался. Металлический посеребренный корпус дудочки требовалось согревать воздухом и выдувать ноты приходилось с дополнительным усилием, чтобы те не пищали, как голодные птенцы. Пикколо к тому же требует от артиста виртуозности и изящества, романтичности в исполнении. Но и сегодня уникальный концерт. Не случись СВО и не проложи сапёр маршрут по лужам, где ещё можно было бы увидеть и услышать исполнение соло в таком варианте? У идущих в колонну десантников билет в кармане на первый ряд партера как минимум.
Женя отрабатывал партию исправно, создавая иллюзию, что группа и впрямь укрыта музыкально-бронированным куполом. А почему бы и нет? Договорились же между собой афганцы. Значит, не всё потеряно и с Украиной. Просто в политике надо знать восточную мудрость: если жившие в мире соседи вдруг утром устроили перепалку, то у кого-то из них ночевал англичанин…
Чвах!
На этот раз грязевой фонтан ударил Маадыра в спину. Кто? Он же идёт последним?
Обернувшись, увидел распластавшегося посреди лужи Москвича с конопатым от капелек грязи лицом.
– Это я, – подтвердил, улыбаясь, тот. – Догнал. Во, взводный передал, – выудил из озера вещмешок, приподнял для наглядности.
Стекающая с дерюжки вода обнажила идеально выточенные рёбра наполненных под завязку «лимонок». Значит, подвезли, и Брусникин снарядил оказию. Только Москвичу ли доверять самое ценное в бою?
Хотя, в отличие от автомата, гранатам грязь – не грязь, выдернуть чеку ни ума в голове, ни блеска на самой «эфке» не надо. Впрочем, Калашников тоже создавал автомат не для парадов, вылил из него попавшую воду или выдул пыль – и стреляй дальше. Так что зря Ермак строил из себя эквилибриста, спасая оружие. Да и пока играет флейта, никто не стреляет и ничего не взрывает – договор дороже Америки. Аплодисменты, дай Бог, по завершению концерта Незабудки. А вот вода в берцах холоднющая. Бедный полковник ещё и без бушлата. Завтра соплями умоется, погоны не греют.
– Не отстаём! – вспомнившийся под руку афганец глянул на часы. Только временем сейчас невольно распоряжается Незабудка, перешедший на новую мелодию. Откуда он их берёт? Да и играл бы знакомые песни, простому люду неведом классический репертуар оркестров. А что не подпоёшь в походном марше или в застолье, то не народное. Проверено. На войне же, как обычно, опять он, народ.
– Хрум, чвяк, – второе зеркальное озеро повторило судьбу предшественника: майора ни один лёд не выдержит.
Аккурат в эту же минуту в просветах лесополки мелькнули фигуры с жёлто-голубыми полосами на касках. Время Z – это война нарукавных повязок, балаклав, позывных вместо имён и условных тактических знаков по сторонам света: Z – запад, V – восток, О – центр. Сумятицу внесло появившееся северное направление. По логике для обозначения этого фронта требовалась буква S, но, чтобы даже отдалённо не марать себя эсесовской буквой, утвердили снежинку, которую с ходу не то что не нарисовать, но и не запомнить. Да и не война шла на просторах бывшего Советского Союза, а всего-навсего спецоперация. Поход за безымянным бойцом, имя которого, дай Бог, узнается по ДНК родственников, – тоже из этой серии. Только вот ВСУк мелькает среди деревьев вроде больше по количеству, чем договаривались…
Десантники потянулись к автоматам, как к истине в последней инстанции, но полковник поднял руку и приветливо помахал врагу: Костя, мы вас видим, всё по договорённости и под контролем. Работаем дальше.
– Работаем дальше, – прокричал перед собой, потому что даже поворот головы мог быть расценён противником как резкое движение и оказаться слишком дорогим удовольствием. Для всех. В подобных раскладах не нервничай сам и не напрягай противника. И будет тебе счастье на долгую жизнь. Может быть. Потому что плохая война идёт сегодня. На настоящей главное – железо и сталь, на нынешней – серебро и доллар. Одно слово – Хохлица…
Первыми сгоревшего «поляка» охватили подковой укры. Это добавляло оптимизма, поскольку по своим украинская артиллерия бить не станет. Враг тоже демонстрирует миролюбие, но держит автоматы, как сторожевых овчарок, и тоже на коротком поводке. Из защиты у группы Маадыра только телефонный договор афганских дружков, распахнутая грудь полковника да мешок с гранатами у Москвича. По большому счёту, дурная затея с этим обменом. У кого-нибудь одного нервы не выдержат, а под раздачу пойдут все. И уже новых двухсотых будут вытаскивать очередные похоронные команды. Так что дуди сильнее, Цветок. Ты последний заслон. А то тишина начинает закладывать уши.
– Всё нормально, – прокричал полковник одновременно и для своих, и для друга-шурави, тоже сбросившего бушлат и вышедшего вперёд без оружия. Интересно, обнимутся ли?
И никто даже не мог предположить, как обнял бы здесь девочку с велосипеда Журавко…