Если бы кто знал, как устаёт за день сама война.

Не солдаты волочат ноги по серой зоне – это она плетётся домой. А он там, где штабные карты и связь. Склады с боеприпасами и горючкой. Котлы для кухни и вода для полевой бани. Где блиндажи и пулемётные гнёзда. Принадлежность к странам, флагам и гимнам, солдатским шевронам для неё вторична. Кому села на хвост после боя, с того и начнёт новый день. На раз-два.

* * *

Во главе эвакуационной группы вновь встал Журавко, высматривая проторённую собой же накануне тропу. Это стадо баранов топчет землю гуртом, зверь же и солдат прокладывают единую стёжку. Неизвестному украинскому сапёру, конечно, поклон, его записка должна храниться в музее СВО, который наверняка будет создан, но минирование гранатомётчика показало: серая зона не такая уж и нейтральная. Охотники за головами не перевелись, и солдату уверенно чувствовать себя можно только в личном окопе.

Прежде чем начать движение, майор на зависть Синяку и Купцу достал пачку сигарет. Но пальцы от нервного напряжения дрожали, и, вытащенная за макушку сигаретина, не удержалась на весу, выскользнула в грязь.

«Это от холода», – мысленно оправдался майор перед подчинёнными и принялся греть руки дыханием.

Полковник, тоже то ли согреваясь, то ли считая своим долгом всё же лично вынести тело погибшего, перехватил у Москвича ручки траурного мешка.

– Прикрывай!

Это выглядело более чем разумно: польза от него самого без оружия умножалась на ноль. При стрельбе ни полковничья грудь не прикроет, ни спина. Договорённости закончились, афганцы разошлись в разные стороны, прошлое больше ни на что не влияет.

Цыган, дрожащий от холода не меньше полковника, помогал держать равновесие Маадыру, заодно греясь под его горячей рукой. Бригаду закрывал собой и осипшей музыкой Незабудка. Москвич, выпавший из общей цепочки, не без содрогания смотрел на напарников, входивших в измочаленную первым проходом лужу. Оттягивая момент, когда придётся делать то же самое, пропустил всех вперёд. Более не контролируемый никем, наметил себе тропинку по бережку, с которого удобнее всего выполнять приказ о прикрытии. А оно требовалось: уходящие в лесопосадку украинцы вновь превращались в хохлов и ВСУк.

– Лыко-мочало – начинай сначала, – бурчал Купец. Но лучше быть слоном в посудной лавке, чем десантником в чистом поле.

Шли медленно, приподнимая тело погибшего над водой: усопшие в своей беззащитности сродни младенцам. И не обязательно на войне. Над Анай в далёком тувинском посёлке тоже в это время хлопотали соседи. Увидев, что в доме не гаснет свет, покликали друг друга и поспешили открыть дверь. Старый человек экономит электричество, а раз лампочки светят и белый день, и тем более ночь, то жди беды.

Угадали – призвали бедолагу предки. Только и оставалось, что переложить её сухонькое тельце с кровати на коврик под комодом с фотографиями внука, отправить по домам тех, кому меньше сорока, чтобы в их души по жизненному малолетству не переселились злые духи. Доплывшая на своих костылях-вёслах Чечек сняла с шеи подруги дешёвенькие украшения из редких бусинок, покрыла лицо платком – спи, страдалица. Мало видела в жизни счастливых дней за работой, детьми и несчастьями, пусть в Верхнем мире найдётся успокоение. Отжила трудно, но честно. Звала Чечек по осени вступить в партию, чтобы не одной хранить для потомков советские праздники. А то вернутся, а слова по-советски сказать некому будет. Вот сейчас бы партия и гордилась ею. Без коммунистического билета, конечно, тоже почёт и уважение, но так бы ещё и пример другим на первый план вышел. И флагом красным укрыли бы гроб, как солдату. Но спи, как уж получилось. Теперь требовалось как-то до Маадыра донести известие. С войны вряд ли успеет приехать на похороны, но знать про горе должен. А то по неведению начнёт над чем-то смеяться, а это не по-людски…

– Живой? – Цыган скосил глаза на сержанта, с каждым шагом всё тяжелее оседающего на его плече. Цифра на лбу Маадыра только что не мигала, как на табло, отсчитывая время. Пройдут озеро, и надо будет хоть на пару минут ослабить жгут. Тут уж придётся лавировать между плохим и очень плохим: или потеря крови, или гангрена. Быстрее бы попасть в лапы медиков… – Терпи, Шаман, доктором будешь.

– А я и есть доктор.

– Лесной не считается. После войны будешь лесополки восстанавливать, а ей пока подавай человеческого. Осторожнее…

Из группы только Москвич подхваливал себя за сообразительность. Жалея Шамана, тем не менее мысленно указал и ему: не надо с пренебрежением относиться к Москве. Её никому не удавалось задвинуть в угол, сколько ни пытались провинциалы всех мастей. Она при этом умеет и прощать, и после войны он обязательно пригласит Маадыра в гости. Проведёт по таким закоулочкам и красотам, что ахнет и навек проглотит свой сержантский язык, который отличается всего лишь тем, что стоит по зарплате на две тысячи рублей больше, чем у рядового. Всего лишь цена пива в хорошем кафе.

А ещё сразу по возвращении напишет письмо Ленушку, говорят, почта более-менее исправно ходит. Сто лет ничего не писал на бумаге, смартфон заменял и букву, и цифру. А вот отобрали, и оказался глух и нем. И Ветер тоже хорош. Идиот полный…

– Идём, идём, – подгонял группу полковник, словно зная о нетерпении Москвича.

Залётного афганца оставалось пожалеть самого. Обещал, небось, начальству всё тихо-мирно порешать, а Шаману прилетело. Хорошо, что одной рукой обошлось, за двухсотого точно не погладили бы по седому бобрику.

Группу догнал, ударив в спину, снежный заряд. Вроде позлорадствовал, а на деле польза – укрыл от чужих глаз. Непогода всегда считалась лучшим другом солдата.

– Накатить бы соточку за такие недетские страдания, – помечтал Синяк.

– Заплати налоги – и спи спокойно, – вспомнил свои проблемы Купец.

– А вот не пью уже полгода – и ничего. Живой. Угу, да! Может, вообще брошу после войны.

– А мне бы хватило счастья снова уток на озере покормить…

– Мечтатели, – полуобернулся Ермак. – Не сбивайте с ритма.

Похоже, Гиббон впервые смог идти нормальным, синхронным шагом. И то потому, что руки оказались заняты погибшим? Война учитель, а не Историк…

Оставалось завидовать Москвичу, по-столичному выгадавшему на ровном месте себе самый тёплый уголок. «Кто на что учился. Ничем не могу помочь», – мысленно подмигнул он Ермаку и перепрыгнул ледяной каток, устроившийся на дне небольшой борозды. Прыжок вышел хиленький, да и о каких рекордах можно говорить с пудом грязи на сапогах, им бы самим не соскочить с ног в полёте.

Отвалившаяся от подошв грязь испортила девственность льда, но Москвич в последнее мгновение рассмотрел и ужаснулся другому – торчавшему на другом бережку зелёному хвостику мины-лепестка. Каракатица терпеливо ждала, когда её наконец раздавят и она принесёт пользу, оправдает своё рождение и стылое возлежание среди зимы. Ещё ни один человек не смог остановить свой прыжок или хотя бы перенаправить его в воздухе на другой аэродром. Но людям Бог не дал крылья, а парашют за спиной у десантника – напоминать, что всё равно придётся опускаться на землю. Как бы высоко ни поднялся. И идти по жизни всё равно только ножками. Счастье в том, что осознание беды длится мгновение и человек не успевает сойти с ума от предстоящего взрыва.

И – да, по закону земного притяжения Москвич приземлился на зазывную приманку гранаты. И по всем законам физики, химии и сапёрного коварства из-под сапога взметнулась грязь вперемешку с огнём, дымом, раскатом взрыва и запахом тротила. Мины – они такие, у них всё происходит сразу, удовольствие на этапы не растягивают. Ничего не придумано в защиту и от кинетической энергии, отщёлкивающей нижнюю конечность. А если ещё обувь плотно обжимает ногу и взрыву некуда выходить. Сапожки, как на грех, подбирались несчастным по столичной моде, аккурат по ножке, никаких дополнительных размеров, давших бы выход взрывной волне. А уж про кевларовые стельки, наподобие бронежилета принимающие на себя удар, и говорить не приходится. Кто знал, что придётся идти по минам без записок с предупреждениями и извинениями? Не все глаза проглядели и морпехи, сторожившие нейтральную полосу. А уж уходящая на отдых вместе с угасающим днём Хохлица тем более не забывала цыганкой прихватывать в свою кубышку всё, что плохо лежало на нейтральной, ничейной полосе. Прощайте, пальчики с пяточкой.

Ещё ни разу не перекатилась с боку на бок взрывная волна, а полковник, не теряя времени на позывные, бросил своим приказом к упавшему Москвичу сапёра:

– Майор!

Но раньше Журавко, выгребающего из лужи, к раненому подбежал бросивший сержанта Цыган. Потерявший опору Маадыр зашатался, но важнее был катающийся по земле, не думающий о новых подрывах Москвич. Мелькала сахарная кость, торчавшая вместо сапога в обрамлении разорванной штанины, но боль заставила раненого и её воткнуть в грязь, притушив в холодной жиже нестерпимое жжение.

– Дурак ты, Макс! – вместо соболезнования выкрикнул молдаванин, срывая с плеча Москвича его жгут. Хорошо, что ещё уложенный в гармошку, а не скрученный в кольцо. – Куда попёрся!

Новый снежный заряд сбил-таки с ног оставленного без опоры Маадыра, заставив хлебнуть жижи. Не получилось спасти от грязи и перевязанную руку, как это сделал накануне с автоматом Сибиряк, подняв над собой. Зато полковник без раздумий пожертвовал гранатомётчиком, уронив свой край похоронного мешка в воду и бросившись на помощь сержанту. Едва ли не за шиворот вытащил из воды, поставил на ноги. Но, видимо, слишком резко – очки, только что восседавшие на носу сержанта, исчезли в омуте. Маадыр на пару с афганцем принялись шарить в луже, но это было сродни поиску иголки в стоге сена.

– Ничего-ничего, главнее очков на носу – голова на плечах, – успокоил полковник. – Купишь новые.

Проблемы с эвакуацией, похоже, только начинались, гранатомётчик невольно тащил за собой остальных. Стоила ли овчинка выделки?

Более всего желал понять, что происходит на нейтральной полосе, Брусникин. Очертания группы рихтовались крупяной сеткой, зрительная связь с ней исчезала, но уж что-что, а подрыв в никакой непогоде не спрячешь. Куда бежать и что делать?

– Я пошёл, – выпрямился мнущийся рядом с пулемётным гнездом Историк. Словно собирался в тандыр за лепёшкой: – Там беда.

– Ууууу, – завыл старший лейтенант.

Ему хотелось оглянуться в тайной надежде на возвращение морпехов. Как спокойно было за приказами Спаса Нерукотворного и даже ефрейторскими закидонами Ветра. Отправлять в свинцовый снегопад последнего бойца из прикрытия? Боцман был прав в своих предсказаниях, когда утыкался мордой в живот – жди метели. Выходит, не только погодной. А если со стороны ВСУ новая попытка прорыва? Кому отбиваться? Но и оставлять группу в «серой зоне», когда каждый ствол и каждые руки там наверняка на вес золота. Война ненавистна тем, что требует мгновенных решений. Только и промедление с ними – смерти подобно.

В таких случаях командиру легче пойти в бой самому, только кроме почитания бесшабашности, в десантных войсках вдалбливали ещё и точный расчёт. А по нему выходило лежать взводному за пулемётом, рядом с останками Боцмана. Дело командира во все века в любой армии мира – выполнить боевую задачу и сберечь людей.

Поглядел на учителя: понимаешь, куда напрашиваешься? К бороде Мурада прилепился каким-то образом сгусточек крови от Боцмана, нестерпимо хотелось смахнуть его, чтобы не отвлекал внимание, но старший лейтенант сдержался. Всё, что лишнее по жизни, само отпадает.

Разрешил просителю действовать:

– Давай!

Подтолкнув, помог Мураду выбраться из траншеи. Тот за что-то зацепился, и висевшие на руке чётки веером выплеснули на бруствер камешки. Белый снег, красная кровь, бирюзовые бусинки, стреляные гильзы… Идиллия войны.

– Удачи, – не стал акцентировать внимание дагестанца на потере Брусникин. До возвращения соберёт утраченное.

Но куда делась у Историка учительская степенность? Пригнувшись, запетлял к друзьям, благо, дорожку натоптали знатно, по-десантному.

Достиг группы, когда Ермак с Синяком несли на скрещенных руках, словно на троне, Москвича. Вакантным оказалось место охранника, и дагестанец, кивнув бородой сразу всем, встал за Незабудкой. Теперь пули, если полетят – все его. Спиной их принимать страшнее, и учитель повернулся к врагу лицом, удерживая под контролем горбатившуюся в наступающих сумерках лесополосу. Мешал пар, идущий изо рта, и приостановил дыхание. Вспомнил про оберег, попробовал нащупать чётки на запястье, но удивился не их отсутствию, а что отвлекается на второстепенное: талисманы подчиняются человеку, а не наоборот.

– Дистанция. Не отстаём, – продолжал держать ситуацию в узде полковник. Толково всё же учили воевать в Афгане. – Всё нормально. Работаем.

В мире и впрямь ничего не произошло. И главное, ничего не изменится. Истоптанные озерца за ночь затянутся ледком. Война продолжится, потому что остались в живых вторые номера из обеих снайперских пар. Бабушка Анай, пусть и крестиком на кладбище, но дождётся на побывку после ранения внука-героя. Перед возвращением на фронт тот заедет в Рослесозащиту в подмосковном Пушкино. Увидеть и обнять ту, чьи руки на фотографии лежали у него на плече слева.

– Пойдём к тебе!

– Ой! Замёрзнем, – в лаборатории, больше похожей на холодильную камеру, под её присмотром хранился семенной фонд России. А зачем минусовая температура им? Это польза для образцов, чтобы не прорастали в течение тридцати лет. А её, как заведующую лабораторией, и так все зовут Морозко…

Но нетерпеливо, всё предугадывая, поднялись на третий этаж. Среди герметично упакованных пакетов с двумя миллионами семян в каждом, выставленных, словно тома книг на полках, при восемнадцати градусах мороза им стало вдруг жарко. И там Маадыр трижды сжал здоровой рукой девичью ладонь.

– Чего? – подняла Морозко голубые глаза, под цвет которых он, собственно, и подбирал себе линзы. Знал бы Москвич истинный смысл цвета линз. Надо будет заехать к нему в госпиталь…

– Когда не успею или по какой-то причине не смогу сказать о своей любви к тебе, я просто трижды сожму твою руку. Хорошо?

Соглашаясь и утверждая секретный код тайны, Морозко ответно трижды коснулась его груди и поцеловала покоящуюся на перевязи руку:

– Возвращайся.

Маадыр прикрыл глаза. Он словно прикоснулся к детству, к многолетней тайнописи с бабушкой Анай. И теперь продолжил святость их секрета, перенеся в будущее.

На удивление легко удалось договориться с начальством, что выделят и переправят с гуманитаркой на его фронт проклюнувшиеся сеянцы – для высадки их вместо выгоревшей от бомбёжек лесополосы. Расти не для будущих рубежей обороны, а для их первоначального предназначения – спасения полей от суховеев летом и для снегозащиты зимой. Более всего помогать в этом ему станет, как ни странно, Журавко. Вместе с зайцем, которому найдёт бусинку вместо потерявшегося глазика…

Залатает крышу в своём прохудившемся интернате Семён Добрый. Ему предложат комиссоваться по ранению и вернуться в сталелитейный цех, но однажды вновь появится на фронте боец «Ничей». Скорее всего, он, подобный позывной может родиться только однажды. Ленушок родит мальчика, и Москвич будет радоваться, что сможет держать его на руках, несмотря на протез. И передаст с оказией для Незабудки нотную тетрадь. Полковника-афганца выхватит телекамера в репортаже об обмене пленными, на куртке вместо шеврона можно будет прочесть «Своих не бросаем» – лозунг, родившийся на Хохлице, но пришедшийся впору, словно пошитая по стати и сути России великим портным одёжка. Брусникин соберёт вместе с Историком рассыпанные по траншее чётки, но одну бусинку так и не найдут, словно сгинет.

– Так тоже красиво, – успокоит комзвода.

– Нет, так нельзя. Их в чётках должно быть 99, 33 или 11, – не согласится на подмену Мурад. – 99 – количество имён Аллаха, 33 бусины позволяют за три оборота отсчитать все мусульманские изречения, а 11 – это части молитвы Всевышнему.

Брусникин ненароком подумает, что потеря одной бусинки означает примету на «двухсотого» в их взводе, но промолчит. А зря – скорее всего, это коснётся его самого, Хохлица чаще всего приглядывает для флирта именно младших офицеров. Они резвые, бедовые, не дают застояться ни себе, ни другим. В России же как раз больше всего памятников поэтам и воинам. Погиб воин – остался в живых поэт!

Но это всё статистика и думы о будущем. Может, так получится, может, и по-другому. Просто на войне, в окопах, как нигде в ином месте и времени, мечтается и заглядывается в день завтрашний. Хотя солдату на самом деле из этого расклада остаётся самая малость – просто дожить до рассвета.