Неведомо войне, почему все причитают вокруг её имени, но никто ни разу не пожалел её саму?

Она, что ль, не стынет по ночам? Не у неё ли от недосыпа глаза красные? Ей хоть раз довелось примерить хрустальные башмачки где-нибудь на балу – а ведь тоже женщина? Из дамских атрибутов – только лифчик, но и это всего лишь название солдатской разгрузки, набитой магазинами с патронами.

Злые люди! Сколько тысячелетий проживают бок о бок, а никакого уважения к соседке. Зачем тогда удивляетесь ответной немилости?

* * *

И не зря, не зря в группу Маадыра назначили сапёра. Первым на правах поисковика над погибшим склонился, конечно, молдаванин. Опыта, слава Богу, хватило сначала осмотреться.

– Заяц, – призвал он майора, едва не выдав его звание при посторонних.

Журавко, впервые оказавшись востребованным, мгновенно замер рядом. Не хуже хирурга перед началом операции пошевелил пальцами, разминая их перед работой. Хотя по всем инструкциям перед осмотром тела надлежало подцепить гранатомётчика «кошкой», размотать шнур на возможную длину, укрыться и сдёрнуть его с места. У Хохлицы, к сожалению, даже минимальное благородство закончилось, когда её хлопчики начали минировать тела погибших. Исключением стал случай с псковским десантником, который заминировал себя сам… Умирая от ран в окружении, лёг на гранату с выдернутой чекой. Знал страсть и привычку противника пошарить в карманах убитых…

Уступая место, Цыган указал майору на серебристый штырь, торчащий из-под правого плеча гранатомётчика. Запал «лимонки» Ф-1. Столь демонстративно?

– Всем отойти, – и отдал команду, и попросил Журавко.

Сапёр играет со смертью исключительно один на один. При том, что картишки уже розданы противником.

Нащупал на поясе «кошку» с прижатыми тремя лапками, похожими на деревенские серпы. Расправил их, защёлкнул фиксаторы, дав ощетиниться металлическим зубьям. Похожими самоделками у них в селе вылавливали на дне колодца вёдра, упавшие в воду. Но там зацепил потерю – удача, тут – взрыв. Но без него никак. Придётся и здесь зацепиться лапкой за бронежилет, отползти и сдёрнуть труп. Все установленные под ним сюрпризы сами взлетят в воздух…

Только вот отступать некуда и укрываться негде. Лучшая защита от осколков – ясно кто, но хохлы приподняли автоматы, не позволяя сокращать расстояние. Наивные. Военная наука произрастает из одних окопов и войн, и едва сапёр поднял руку, и свои, и чужие присели в надежде, что осколки пролетят над головой.

Но взрыв на таком пятачке губителен как для своих, так и для чужих. И даже для нудной музыки сержанта. Для плюшевого зайца, которого надо было отправить вместе с Цыганом подальше от опасности…

Совсем некстати начала спадать на глаза каска, и Журавко, отложив стальные кошачьи когти, поплотнее насадил её на голову. Перекурить бы, хоть одну затяжку. Вспомнилось, как морской ефрейтор доставал из каски сигарету. Всего-то и надо – нашить на ней сбоку маленький, под патрон или сигарету, карманчик. Протянул руку – и уже куришь…

Время шло, и он заторможенно смотрел на гранатную приманку братцев хохлов. Но почему не вытащили своих, раз уж похозяйничали на поляне? Не хватило сил и времени? Или это играют краплёными картами наёмники, которым жизни что русских, что украинцев до лампочки? В таком случае и тела в пикапе они тоже могли заминировать, и уже как бы от имени русских – сколько подобных провокаций Хохлица пыталась просунуть в игольное ушко истории.

Интересная война, от самих украинцев не зависящая.

Тронул пальчиком штырь, смахнул с него земельные крошки. Как любимый муж по одним извивам фигуры узнаёт жену, так и сапёр по мельчайшим деталям расскажет всё о солдатской неразлучнице, более ста лет не покидающей боевые порядки – всеядной и универсальной «лимонке».

Запал и насторожил: скоба на нём оказалась внизу, что категорически неправильно. Граната ставится на неизвлекаемость скобой вверх, чтобы при освобождении от груза первой вырваться на простор, открывая ход бойку. Он ударит по капсюлю, тот воспламенится в замкнутом пространстве и через три секунды разнесёт чугунную оболочку. И минимум 290 осколков веером, хватит даже для присевших хохлов. И очередные похоронные команды придут уже за собравшимися на поляне. Единственная попытка избежать взрыва – это подлезть пальцем под скобу, зажать её и не дать привести в действие всю ударную цепочку. Если, конечно, под этой «лимонкой» не установлен другой сюрприз…

Капелька пота нависла на бровях, заслоняя обзор, и майор дёрнул головой, смахивая набухающий океан. Он легко обрушился, но русло уже было проложено по лбу, и новая капля вновь стала наполняться, закрывать собой гранату и мир. Оставалось надеяться на пальцы, готовые уловить любое изменение в гранате. Она, выставленная напоказ, таила необъяснимое пока коварство, нервировала, но и лежать перед «эфкой» до скончания века времени никто не отводил. Упала на руку и первая крупинка снега. Дальше, в темноте и при снеге, распутать гранатный ребус будет только сложнее. Надо двигаться дальше.

Земля оказалась рыхлой, что позволило легко подлезть пальцем под скобу. Она плотно прижата к ребристой рубашке гранаты, словно заманивая гарантией, что если даже сдвинешь тело, ничего страшного не произойдёт. Но такого не могло быть, просто не найдена причина коварства, и Журавко ноготком расчистил ещё несколько крупинок земли вокруг скобы. Подушечка указательного пальца коснулась металлического кольца. Почему оно на месте, если при выдёргивании выбрасывается вместе с чекой? Просто оставили рядом? Тогда где оставшаяся на ней чека – два тоненьких металлических усика?

Ноготь в прорытом подземелье упёрся в камешек, обойти его не получилось, и майор попробовал продавить его. Получилось. Значит, землю и впрямь трогали недавно. Плохо. Образовавшегося пространства хватило преодолеть ещё пару миллиметров и достичь желанных усиков самой чеки. Но нет! Почему они сжаты вокруг запала? Этого тоже не могло быть, взрослый человек спокойно их выдёргивает из отверстия, освобождая дорогу ударнику. Когда отскочит скоба. Но она зафиксирована! В гранате всё филигранно взаимосвязано, одно без другого не работает. Но почему чека не взведена? В чём же подвох?

Майор отдышался, словно не пальчиком шевелил несколько секунд, а сапёрной лопатой рыл траншею. Однако и новое движение родило очередное недоумение – палец коснулся уголка бумаги. Вражеский сапёр, устанавливавший ловушку, явно издевался над коллегой, выставляя одну за другой необъяснимые закладки. Но бумага в любом случае не медная пластина, сигнал для подрыва не передаёт. Идём дальше? Палец, в мирной жизни привыкший только указывать, а ныне снаряжённый в подземелье обыкновенным чернорабочим, осторожно продвинулся сразу на целую фалангу.

Опаньки, как говорит Брусникин: в кольце находился свёрнутый в трубочку листок бумаги. Что, плюшевый, новый экзаменационный билетик выпал твоему рикше? Перекурнуть бы, хотя бы одну затяжку. А Цыган молодец. Чтобы не дышать в спину, переместился вперёд, под взгляд. Пытается по первому знаку прийти на помощь. В военное училище бы его сосватать, цены не будет.

Но пока требовалось завершить начатое. По иронии судьбы – на сотни раз вспоминаемой земляничной поляне, где когда-то доверял каждой травинке, каждой ягодке, каждому вздоху и взгляду Оксаны.

Сейчас профессиональная осторожность требовала не доверять ничему, только и без решения загадки со свитком вперёд не продвинуться. Но всё же, почему листок, как записка в бутылке в «Детях капитана Гранта»? Здесь не Южная Америка, и Жюлю Верну до приключений на Украине далеко. Рискнуть? Ум всё равно не может отыскать ни одного боевого применения бумаги для детонации и взрыва. А в Великом Новгороде дочь однажды говорила после урока истории, все берестяные послания любовного плана назывались ласковками. Вспомнится же совсем некстати.

Двумя пальчиками, как пинцетом, майор ухватил свиток. Нормальный человек при опасности закрывает глаза, но в училище от этой блажи отучали первым делом, требуя держать под контролем каждую секунду. Получается, если кто добровольно и видит собственную смерть, то это сапёры. А сейчас ещё и Цыган. Зря он остался. Но теперь надейся на удачу, коллега.

Первый пошёл?

Насколько возможно медленно, контролируя себя по напряжённому лицу молдаванина, майор потянул фантик. Вытащил мышкой-норушкой добычу на белый свет. Столь же неторопливо раскатал листок. Синим карандашом торопливым почерком на нём шла надпись: «Простите нас, русские».

Майор опустошённо обмяк. Оглянулся через плечо убедиться, что кто-то, как жена в экране смартфона, не подсмотрит полученное сообщение. Оно предназначалось ему одному, писавший прекрасно понимал, что к закладке подойдёт и прочтёт послание только русский сапёр.

«Здравствуй, Оксаша», – почему-то первая, о ком подумал и чьё имя мысленно произнёс майор. И не потому, что это была их лесополоса, некогда наполненная земляникой и солнечным светом. Пиратская записка и впрямь пересекла моря и океаны из далёкого детства, где самым страшным и беспощадным врагом считалось время, уменьшающее летние каникулы для расставания с первой любовью. При этом вражеский сапёр, извинившийся за всю Украину, мог быть соседом по улице. И какое счастье, что не пришлось стрелять в сторону его дома. Ни одна, ни другая сторона вроде не изменили земляничной поляне. А война идёт…

Украинцам первым надоело сидеть на корточках, и, не улавливая больше напряжения со стороны русского сапёра, они начали вставать, готовить к эвакуации трупы своих побратимов. Управлялись быстро, благо мин под ними не обнаружили, сноровисто перевалили останки в чёрные патологоанатомические мешки, застегнули на них молнии. Проверили вырезы по бокам, готовясь к переноске. Отточенные движения говорили сами за себя – потери в боях несли существенные и хоронить двухсотых было не впервой.

Закончив свой обряд, замерли в ожидании москалей, чей толстяк переваливал тело гранатомётчика без всяких «кошек» в свой похоронный пакет. В нём вместо прорезей имелись тряпичные ручки, слюдяное окошко для распознания лица и кармашек для возможных документов, – а так нет разницы, кого упаковывать и нести домой под заунывное сипение музыканта, переминающегося от холода в расползающихся на глазах берцах. Как перед этим сделали украинцы, молнией с таким же вжиком захлопнулся мир и для этого погибшего. «Ол инклюзив» – всё включено.

Расходиться группы намеревались, как и пришли, тоже одновременно. По крайней мере, афганцы не трогались с места в ожидании отстающих.

Застыл и оптический прицел снайперки. На музыканте. Следующая пуля выпадала ему, потому что гранату, поставленную на подрыв тела три дня назад, сапёр-толстяк сумел каким-то образом обезвредить. Теперь включался запасной вариант с контрольным выстрелом, который остановит музыку на последнем этапе. Зря очкарик забрал флейту у музыканта, на войне никто не примеряет на себя чужую судьбу-одёжку.

Ветерок вновь пошевелил пучок семян на ветке, и снайпер перебрал ногами по стволу, чтобы обогнуть препятствие для безупречного выстрела…

– Справа десять! На стволе! – прокричал Второй Леший, непрерывно прощупывавший в бинокль лесополку в поисках вражеского снайпера.

Первому номеру потребовалось мгновение, чтобы сместить ствол винтовки в указанном направлении и нажать на спусковой крючок. Успела ли сама «кукушка» произвести выстрел, ради которого выглянула из укрытия, осталось неизвестно, но при возвращении в схрон Чахлик Невмерущий подвесным маятником ударился об ясень. Лучшее доказательство, что пуля достала его самого. Окончательным подтверждением точного выстрела стало то, что из-за дерева остался торчать запутавшийся в подвесных ремнях локоть.

Но слишком долго выслеживали лешие Чахлика, слишком часто он уходил от вроде бы неминуемого возмездия, чтобы поверить в успех. И для полной гарантии Первый Леший, молниеносно перезарядив счастливую винтовку, разнёс торчавший локоть по косточкам, которые невозможно будет собрать ни одному хирургу.

Зря! Как же по-детски наивно и глупо. Нельзя же, нельзя снайперу смотреть в одно и то же окно дважды!

Напарник не успел подтвердить победу, а стрелок уже дёрнулся головой и упал ею на свою счастливую винтовку – в игру вступил кто-то третий. Доселе невидимый. Который прикрывал Чахлика на ясене. А может, на дереве прятался вовсе и не Чахлик, а сам Невмерущий сидел в засаде, пустив в качестве наживки другого стрелка? На войне у пирога тысячи слоёв…

– Ваня, – осознавая непоправимое, позвал друга второй номер.

Ползти на помощь в пристреленное место – это дать вражескому снайперу возможность поставить ещё одну метку на прикладе в честь уничтоженного русака. Классика противостояния: сначала срисовать, потом отработать и исчезнуть.

Хотя Чахлик мог и не исчезнуть, у него появился отличный шанс оформить дубль, сняв второй номер. А если подстреленный ранее в траншее сталевар тоже его рук дело, то и записать в свою копилку хет-трик. Главными стрелками на фронте становятся самые терпеливые и расчётливые, собирающие победы по крупицам.

Напряжённая пауза воцарилась и у пикапа – выстрел «кукушки» успел достичь цели, и острая горячая боль выбила из рук сержанта-тувинца флейточку. Сверкнув изящной серебристой талией, она кувыркнулась вниз: ни дать ни взять десантник с парашютной вышки, только что «Слава ВДВ» не пропела. На знак парашютиста тоже не претендовала, мечтой жизни последние полтора часа считала отдых от доморощенных музыкантов. Кто-то добрый со стороны исполнил желание, выбив её из неумелых рук, подарив блаженство просто полежать в тишине. Пусть и на подмёрзшей земле, но без исполнения чужой воли плясать под чужую дудку.

Только нет в мире большей подлости, чем предательство от своих!

Не успели кнопочки прикрыть глазки в блаженном покое, как чья-то рука подхватила пикколо с земли, поднесла к губам. К плохо выбритому подбородку с торчащими рыжими волосками. Незабудка! Опять? Не понимает, что под прицелом именно музыка? Сидел бы в своей оркестровой яме, горя не ведая. Сколько же дураков, лезущих под пули, проявляет война. Несколько жизней, что ли, у каждого за пазухой? Единственное утешение, что это не свистун-тувинец, Цветок хоть ноты знает.

А мгновением раньше, заполняя музыкальную паузу, подались навстречу друг другу афганцы. Стали плечом к плечу, грудью каждый к своей группе, перекрыв собой возможный огонь.

– Не стрелять!

– Не стрiляти!

Услышали. Не стреляли. Водили автоматами по сторонам, выискивая того, кто свалил очкарика с шевроном всадника, летящего к солнцу. Мелькает жгут, перетягивают руку – значит, что-то помешало снайперу всё же точно прицелиться.

Журавко оказался расторопным и здесь, отбросил сигарету, которую нервно закурил после разминирования, выхватил из кармашка в бронежилете фломастер, посмотрел на часы и записал время перетяжки прямо на лбу раненого. Опыт Рязани: зимой гангрена начинается через тридцать минут после наложения жгута, а тут – сразу табло на лбу…

Ермак, Синяк, Москвич и Купец уже держали пакет с телом гранатомётчика. Купцу привычно всё подбирать и носить с собой, а остальным за что полковничьи прихоти? Незабудка из последних сил, почти замерев от страха, тем не менее еле слышно извлекал что-то из любимой классики.

– Идти сможешь? – спросил бледнеющего на глазах тувинца Цыган, подставляя плечо.

– Не нога же, – прошептал Маадыр.

– Повезло. Кто-то сильный молится за тебя, – молдаванин перекрестил маленьким крестом и себя. Оглянулся на украинцев, в открытую усмехнулся им: а ведь провокатор среди вас, из ваших рядов. Знайте и живите с этим всю жизнь!

С тем и стали расходиться в разные стороны.