В основе петровской модернизации России лежали принципы «имперского камерализма», согласно которым «добрый порядок» достигался посредством рациональной организации государственных учреждений247. Государственный механизм уподоблялся часам. Эту метафору Петру подсказал Г. Ф. Лейбниц: «Опыт достаточно показал, что государство можно привести в цветущее состояние только посредством учреждения хороших коллегий, ибо как в часах одно колесо приводится в движение другим, так и в великой государственной машине одна коллегия должна приводить в движение другую, и если все устроено с точною соразмеренностью и гармонией, то стрелка жизни непременно будет показывать стране счастливые часы»248. «Государственная машина» должна была обеспечить максимально эффективное использование всех имперских ресурсов, а для этого прежде всего провести их полную инвентаризацию. В этом отношении камерализм выражал дух своего времени с характерным для него стремлением к картографированию, каталогизации и систематизации всего окружающего мира. Камерализм был неразрывно связан с программой «той великой инвентаризационной описи мира», которая ознаменовала «конец старой и начало новой эпохи мировой истории»249. Беспрецедентный рост промышленного производства в России первой половины XVIII века едва ли был бы возможен без гигантского труда по исследованию природных (в первую очередь горнорудных, минеральных и лесных) запасов страны. Ускоренная модернизация требовала небывалого количества ресурсов, сведения о которых были фрагментарны, разрозненны и далеко не всегда достоверны. Значительная часть территорий Российского государства оставалась для его правителей terra incognita. Добываемые отдельными учеными сведения о «естественных произведениях Отечества» надлежало, по словам академика Императорской академии наук В. М. Севергина, «привести в такой систематический порядок, по коему бы, так сказать, единым взглядом обозреть можно было все то, что доселе в разных странах Империи Российской открыто было… к старым наблюдениям присовокупить новые, к известным неизвестные и все вообще представить в такой связи, которая бы удовлетворяла и любопытству читателя, и ученому порядку была прилична»250. Представленная в процитированных словах программа «росписи» государственных ресурсов являлась частью глобального просвещенческого проекта, направленного на упорядочивание и рационализацию видимой беспорядочности бытия (вроде зоологической системы Карла Линнея)251. В этой программе ключевую роль играли три «К» – калькуляция, классификация и катологизация252. Задача по ее реализации была возложена на все государственные учреждения, губернаторов и ученых мужей (см. вкладку, карта 2).

В 1712 году «по указу великого государя» надзиратель вологодского ратушного ведомства Матвей Жданов был отправлен только что назначенным архангелогородским вице-губернатором А. А. Курбатовым на «край земли», в Пустозерский острог, в качестве наместника, с поручением описать тамошние земли и их население. Его путевые журналы («диурналы») и письма, обнаруженные и опубликованные Ю. К. Бегуновым почти триста лет спустя, положили начало камералистскому описанию Первого Севера России. В сопровождении ненцев-кочевников, которых русские обитатели Севера называли самоедами, на оленьих упряжках Жданов проехал из Архангельска в Пустозерск по тундре «яко по пустыне непреходней и безводней», где «не обретается… ни единый живущий двор, ниже изба, но вместо двора и избы токмо по обыкновении самоядскому… чюм», где расстояние «верстами же не исчисляют, токмо днями» и где нигде «хлеба нет, вместо хлеба рыба»253. Как и Ремезов, Жданов жил на стыке двух эпох и принадлежал одновременно двум традициям: он старательно описывал все встречавшиеся на его пути ручьи, речки, заливы и озера, самоедские стойбища, туземные обычаи, стада оленей, амбары и т. д. как камеральный чиновник XVIII века, «державнейшаго дела отправляти»254, но пользовался при этом языком древнерусской ораторской прозы255. Дискурс Жданова был структурирован в библейских терминах, и все свое путешествие он воспринимал «паки рече, яко в обетованную землю древний Израиль… прешествием тундры… во град обительный Пустоозерск», «в такой же пустыни, в какую, по словам псалмопевца, „князя погнаша мя туне“ (обаче не в туне, но в житейскую нашу пользу)»256. Как и Ремезов, Жданов выражал теологию фронтира, объясняющую отношения между русскими колонистами и другими имперскими подданными как Божий замысел подчинения первыми последних, дабы они могли познать от «древа жизни» и вкусить «от плода правды»257.

В XVIII веке из Санкт-Петербурга во все пределы страны «в пользу ея императорского величества и к славе российской империи» были отправлены многочисленные академические экспедиции. Одной из первых среди них была Камчатская экспедиция Витуса Беринга 1725–1730 годов, положившая начало целой серии экспедиций, вошедших в историю под обобщающим названием Великой северной экспедиции 1733–1743 годов. Инструкция Сената от 16 марта 1733 года предписывала Витусу Берингу досконально изучить «северныя сибирския места [которые] поныне неизвестными почитаются… не токмо от Камчатки до Японии и Америки, но и в Северном крае от устей речных морем от Оби, Лены, Колымы, также и от города Архангельского к Обскому устью»258. Эта грандиозная научная программа изучения Второго Севера России не была завершена и в следующем столетии: каждое новое поколение исследователей корректировало результаты трудов своих предшественников и «к старым наблюдениям присовокупляло новые»259. Великая северная экспедиция и продолжившие ее другие академические путешествия были частью модернизационного процесса и в этом плане существенно отличались от предшествующих им «землепроходнических» экспедиций. Тогда как академические экспедиции отправлялись имперским центром с целью получения новых знаний, «землепроходческие» – посылались местными властями для нахождения все новых и новых туземцев с целью их обложения ясаком260. Как лаконично сформулировал один из «землепроходцев», Петр Бекетов, его миссия заключалась в том, чтобы «приводить немирных землиц людей под государеву царскую высокую руку, и привет к ним и ласку держать, и ясак с них на государя имать»261. В тех случаях, когда воеводы посылали своих людей на поиски ископаемых ресурсов, как это было, например, с отправленной в 1672 году из Пустозерска на Северный Урал партией рудознатцев, последние оказывались не в состоянии выполнить поставленные перед ними задачи из-за недостатка специальных знаний262.

Участник Великой северной экспедиции, официальный историограф Российской империи, Герхард Фридрих Миллер напрасно искал в сибирских архивах сведения об истории, географии и населении северных территорий. Отложившиеся там отчеты «землепроходцев», которых правильнее было бы называть специалистами по сбору ясака, были, по словам Миллера, «зело непорядочно писаны» и сообщали лишь об их карательных операциях против местного населения, о полученных от «замиренных» таким образом племен мехах и о «происках» конкурентов. Географические данные, такие как обнаруженные Миллером в Якутской канцелярии в отчете Семена Дежнева о его плавании из Колымы в Тихий океан («Сие известие об обходе Чукотского Носу такой важности есть, что оное паче всех вышеписанных примечания достойно, ибо известие есть, что прежде того никогда подлинно не знали, не соединилась ли в сем месте Азия с Америкою»263), по оценке самого первооткрывателя, имели значение только с точки зрения прокладывания новых путей для сбора ясака. Вместе с тем неверным было бы представлять академические экспедиции как принципиально иной, более цивилизованный способ освоения внутреннего имперского пространства. Камералистская инвентаризация, колонизация и насилие были неразрывно связаны друг с другом. Специалисты по сбору ясака активно привлекались к участию в академических экспедициях, которым, в свою очередь, вменялось не только обнаруживать, описывать, но и «замирять» местные племена264. Результатом Великой северной экспедиции стало приращение столь необходимых империи знаний о своих владениях, обобщенных в многочисленных картах, «Каталоге городам и знатным местам сибирским, положенным на карту, через которых тракт имели, в какой ширине и длине оные», «Табеле, показующем расстояния русскими верстами до городов и знатных мест, через которые имели путь во экспедицию даже до возврату со всею командою и где шли сухим путем, реками и морем и где какие обретаются народы и меж ими сколько находятся русского жилища» и составленном С. П. Крашенинниковым «Описании земли Камчатки». Новые данные обеспечивали расширение сферы государственного контроля и императорской власти.

Главным движителем камералистской инвентаризации Российской империи был обер-секретарь Сената, большой «любитель географических и статистических сведений»265 И. К. Кирилов. С начала 1720-х годов он руководил всеми работами по топографической съемке государственных земель и составлению их ландкарт. В его ведении находились все поступающие в имперский центр картографические документы, он вел учет территорий, где производились съемки, давал назначения геодезистам и составлял для них инструкции266. Работа Кирилова отражала отмеченную В. Кивельсон озабоченность государства межеванием и превращением окраин в границы267. В 1730-х годах И. К. Кирилов приступил к изданию «Атласа Всероссийской империи» (Atlas imperii russici). По замыслу И. К. Кирилова «Атлас» должен был выйти «в трех томах каждый о 120 листах». «Мое намерение в каждом томе особливо карты собрать и переплесть, – писал И. К. Кирилов, – в первом земли от моря Балтического даже до Белого; во втором все украинские и низовские; в третьем закамские и сибирские места»268. Таким образом, две трети «Атласа» отводилось обзору северных владений Российской империи. В итоге было издано лишь несколько экземпляров «Атласа» в составе двенадцати карт. Главным трудом жизни И. К. Кирилова стал подробный справочник «Цветущее состояние Всероссийского государства», составленный на основе приказной росписи «всяких предметов из реестров и ведомостей, присыланных в Сенат»269. Труд И. К. Кирилова представлял собой замечательный образчик «имперского камерализма». Структура справочника соответствовала сенатской делопроизводственной практике. Поэтому за единицу описания были взяты учрежденные в ходе петровской административно-территориальной реформы губернии и провинции. В справочнике в форме таблиц обстоятельно были расписаны все «губернии и провинции, в них города, гарнизоны, артиллерия, канцелярии, конторы, управители с подчиненными, епархии, монастыри, церкви, число душ, расположенные полки и доходы, как оные ныне состоят»270. В этом панорамном моментальном снимке Российской империи были запечатлены соответствующие данные, касающиеся и Трех Северов России – Санкт-Петербургской, Архангелогородской и Сибирской губерний и их провинций.

На всем протяжении XVIII века серьезным конкурентом северных губерний Российской империи как объектов изучения были ее южные губернии. Ограниченность средств не позволяла Академии наук отправлять крупные экспедиции одновременно по нескольким направлениям. В 1743 году по представлению Сената императрица Елизавета Петровна объявила о прекращении «снаряженной в Камчатку для открытия берегов Америки» экспедиции Беринга. В докладе Сената отмечалась несоразмерность результатов экспедиции объему средств, затраченных на ее организацию и проведение. Более того, по сведениям сенаторов, экспедиция повергла хозяйства Иркутской провинции «от дальных в ту экспедицию провозов провианта и всяких материалов и припасов и взятиев ис крестьян многого числа в такие отдаленные места работников, от чего и хлебной недород воспоследовал, уже в крайнее разорение»271. Помощник Беринга и участник Камчатских экспедиций А. И. Чириков в 1746 году, уже будучи директором Морской академии в Санкт-Петербурге, неоднократно докладывал о целесообразности продолжения изучения северных территорий империи, высказывая, в частности, и такой довод: «Понеже Сибирь так пространством велика, что одна всей Европе равняется, то не дивно быть в ней, где ни есть, богатым рудам и прочему»272. Программу исследований Севера России активно продвигал М. В. Ломоносов273, однако имперский центр не был готов тратить астрономические суммы на исследования труднодоступных и лежащих тогда за пределами его непосредственных геополитических интересов регионов. Во второй половине XVIII века взоры российских монархов, окружающих их прожектеров и утопистов и просто искателей счастливого случая были устремлены на юг274. Северянство оставалось важной частью имперской символической политики, но имперская реальная политика была обращена в противоположную сторону. Свой вклад в решение задачи геополитического разворота России на юг вносили и академики.

В 1734 году императрица Анна Иоанновна утвердила представленный ей И. К. Кириловым проект Оренбургской экспедиции, целью которой было установление надежного торгового пути в Индию. Проводившиеся в ходе экспедиции строительства крепостей, конфискации земельных владений и поборы с местного населения вызвали Башкирское восстание 1735–1740 годов. Оренбургская экспедиция из научной превратилась в карательную275. Впрочем, как было отмечено выше, в практике «имперского камерализма» это были две стороны одной медали. В 1767 году для астрономических наблюдений прохождения Венеры перед диском Солнца, которое ожидалось 3 июня 1769 года, в Академическом собрании было принято решение об организации экспедиций на север (im Norden), восток (im Osten) и юг (im Suden)276. Одновременно «для собирания натуральных вещей и для изучения трех царств природы» было определено послать на север И. И. Лепехина, на восток – С. Г. Гмелина и И. А. Гильденштедта, на юг – П. С. Палласа277. Это был масштабный проект «физического» описания окраин Российской империи. Для всех академических отрядов была составлена общая инструкция и многочисленные руководства, согласно которым участники экспедиций должны были вести детальные записи по географии, минералогии, ботанике, зоологии, этнографии, торговле, местным сельскому хозяйству и промыслам. Главной целью была инвентаризация всех известных и открытых во время «ученых путешествий» природных богатств российских окраин. От ученых требовалось не только собрать и систематизировать разнообразные полевые материалы, но и представить практические рекомендации по экономическому «оживлению» исследуемых ими регионов. В 1768 году в связи с разработкой программы экспедиций академик С. Я. Румовский призывал коллег (возможно, по просьбе Екатерины II)

определить губернии, на которых предпочтительно испытатели натуры внимание свое обратить должны были. Натура деяниями своими равно чудна повсюду: но в южных странах больше изобильна. Можно и то сказать, что чудеса ее на Юге ежели не полезнее, то по крайней мере для человека любезнее, нежели на Севере: там действует оживляющее твари тепло, а здесь нестерпимый холод. И потому положено, чтоб испытатели ее, отправляемые от Академии, прежде всего осмотрели и описали, что найдут внимания достойного, для домостроительства полезного, в Астраханской, Оренбургской и Казанской губерниях и в странах по обе стороны реки Волги278.

В итоге северное направление было полностью исключено из плана научных работ, а все средства и силы академиков перенаправлены на изучение южных губерний, территории которых после «замирения» местного населения в 1730–1740-х годах имперский центр активно колонизировал. Было создано три «оренбургских» отряда, которыми руководили И. И. Лепехин, П. С. Паллас и шведский натуралист И. П. Фальк, и два «астраханских», под руководством С. Г. Гмелина и И. А. Гильденштедта. В начале 1770-х годов И. И. Лепехин сумел «вернуть» себе север и вместе с будущим академиком Н. Я. Озерецковским всесторонне исследовать Северный Урал и Белое поморье. Отправка И. И. Лепехина на север, по-видимому, была единственным способом разрешения конфликта между ним и П. С. Палласом. С самого начала Оренбургской экспедиции между И. И. Лепехиным и П. С. Палласом возникли трения, переросшие к концу экспедиции в открытый конфликт. Разногласия между учеными касались разграничения районов исследовательских работ и первенства в их научном описании. Получив осенью 1769 года замечание от Академии наук за «вторжение» на территорию П. С. Палласа, И. И. Лепехин старался в дальнейшем держаться подальше от своего коллеги. В 1770 году оба ученых должны были встретиться в конечном пункте их экспедиции – Тобольске. (Заметим, что в 1733 году из Тобольска начала свой путь Великая северная экспедиция279. Таким образом, столицу Сибирской губернии можно считать ключевым пунктом российских академических экспедиций XVIII века, их связующим звеном.) Не желая встречаться с П. С. Палласом, вместо Тобольска И. И. Лепехин поехал в Екатеринбург, откуда сообщил в Академию наук: «Я решил осмотреть оставшийся клочок между Екатеринбургом и Тюменем, где я свободен буду от всяких присвоительных прав, а на будущий год, удалясь к северу, очищу путь к свободному всякого предприятию»280. В ноябре 1770 года И. И. Лепехин послал в Академию следующий план своего путешествия на 1771 год:

Достигнув почти назначенных от Императорской Академии наук пределов, остается расположить возвратный путь. Сравнивая места для осмотру в Сибире и возвратный оттудова путь г-на профессора Палласа, осмотренную часть Казанской губернии, также предписанное к путешествию время, за необходимость почитаю податься в Север и расположить езду мою следующим образом:

1) Как скоро наступит весеннее и к продолжению пути удобное время, из Тюмени отправлюся вверх по Туре чрез Туринск до Верхотурья, где буду стараться собирать весенние травы по хребтах подошедшего к сим местам Урала, дабы в уральской флоре, которую я совершить предпринял, не было недостатку.

2) Из Верхотурья перееду к Соликамской, от оной в Кай-городок, из Кай-городка буду продолжать мое путешествие на Устюг Великий, из которого по реке Двине доеду до города Архангельского и в оном перезимую.

3) Но, чтобы дать дело части из подчиненных мне людей, в генваре месяце будущего 771 году отправлю вперед к городу Архангельскому студента Николая Озерецковского, чучельника Федотьева и стрелка для собрания натуральных вещей около города Архангельского. 1772 год, как остальное время моего путешествия, употреблю на сведение продуктов Белого моря и в оном же году возвращуся в Санкт-Петербург281.

Следует заметить, что со времен Великой северной экспедиции ученым предписывалось возвращаться в Санкт-Петербург теми местами, где они еще не были или «в бытность свою довольного времени не имели»282. Предложенный И. И. Лепехиным план «возвратного пути» позволял ему избежать посещения мест, уже прежде него осмотренных и описанных П. С. Палласом. Во многом поэтому предложения И. И. Лепехина, представлявшие собой, по существу, план отдельной, ранее отвергнутой Академией Северной экспедиции, были утверждены, а их автор 8 апреля 1771 года был единогласно избран академиком283, что способствовало повышению статуса Северной экспедиции. Точно так же как И. И. Лепехин отправил на архангельский Север из своего отряда студента Н. Я. Озерецковского, П. С. Паллас, не желая отставать от своего коллеги в деле изучения «приполярных стран», отправил из своего отряда студента В. Ф. Зуева на Нижнюю Обь, к «Ледяному морю». Северные экспедиции И. И. Лепехина, Н. Я. Озерецковского и В. Ф. Зуева стали частью масштабной камералистской инвентаризации Российской империи. И. И. Лепехин внес существенные уточнения в карты «Мезенского и Пустозерского уездов с близлежащими островами и уездами», «Российской Лапландии» и «мест между городом Архангельском и Санкт-Петербургом»284. В. Ф. Зуев выявил значительные неточности в картах Обского Севера. «Если бы маршрут Зуева был изучен со вниманием и нанесен на карту непосредственно после появления в свет Палласова путешествия, – писал П. П. Семенов-Тян-Шанский 125 лет спустя, – то карты начала XIX века уже не представляли бы таких резких погрешностей, какие имелись на всех картах этой части Сибири до 1828 года»285. Образцом для собственных натуралистических наблюдений и источником вдохновения И. И. Лепехину служило составленное его учителем С. П. Крашенинниковым «Описание земли Камчатки»286. Вместе с Н. Я. Озерецковским И. И. Лепехин провел геолого-разведочные работы на Полярном Урале, подробно описал сельское хозяйство и промыслы Белого поморья, собрал богатейшие зоологические и ботанические коллекции, а также материалы по истории, народной медицине и фольклору. И. И. Лепехин высоко оценил результаты самостоятельной поездки Н. Я. Озерецковского на Мурманский берег Кольского полуострова. В своем отчете академик сообщил, что «рачением студента Озерецковского собрано немало приморских птиц и рыб, также и разных родов морских животных и растений, сверх того, ничего им не упущено, что по предписанию моему от него требовать было можно, как то: описание Кольской страны, образ жития и нравы живущих между Архангельском и Колою»287. Важно заметить, что жители Белого поморья не остались безучастными к академическим исследованиям их края. Местные власти, начиная с губернатора генерал-майора Е. А. Головцына, оказывали И. И. Лепехину и Н. Я. Озерецковскому всяческое содействие, что было нетипично для практики академических экспедиций того времени. Гораздо чаще губернаторские и уездные власти откровенно саботировали просьбы ученых путешественников. Под влиянием исследовательской деятельности И. И. Лепехина некоторые местные жители начали собирать географические и исторические сведения об Архангельской губернии. В частности, А. И. Фомин и В. В. Крестинин написали ряд ценных статей, опубликованных в различных изданиях, и были впоследствии избраны корреспондентами Академии. Таким образом научные экспедиции из имперского центра стимулировали развитие местных краеведческих сообществ и формирование научных сетей288.

Карта маршрутов И. И. Лепехина в 1768–1773 годах. Источник: Фрадкин Н. Г. Академик И. И. Лепехин и его путешествия по России в 1768–1773 гг. М.: Государственное издательство географической литературы, 1953. Редакторы карты – В. В. Осокин, В. Г. Петухов

В «Дневных записках» путешествий И. И. Лепехина и Н. Я. Озерецковского по Российскому северу часто упоминались «тяжелая зимняя стужа» и «угрюмый вид окрестностей», но при этом ученные неизменно подчеркивали, что северные земли лишь на первый, поверхностный взгляд «полны унынием», тогда как пронзающий недра – благодаря передовому научному знанию – государственный взгляд обязательно обнаружит здесь несметные богатства или, по крайней мере, убедительные свидетельства их наличия. В частности, И. И. Лепехин и Н. Я. Озерецковский ссылались на открытия местными жителями нефти (на Печоре), залежей серебряных (на острове Медвежий и на Новой Земле), медных (на Северном Урале) и шиферных (на Мезени) руд. Шифером тогда назывались глинистые сланцы. Они, как замечал И. И. Лепехин, указывали на присутствие «скрытого в земных недрах каменного уголья, весьма полезного в гражданском общежитии»289. На Северном Урале И. И. Лепехин впервые занес в свой дневник мысль, которую потом неоднократно повторял: «Сколь много от истины удаляются те, которые утверждают, что северные страны к рождению металлов неудобны»290. Если находки полезных ископаемых требовали дальнейших изысканий и не всегда подтверждались, то древесные ресурсы Российского севера не вызывали сомнения. От Северной Двины до Оби простирались огромные лесные массивы, где «в наибольшем количестве против других деревьев произрастала лиственница, у которой ствол весьма прям, не ветвист и комель большею частью засохший, что приписать должно действию холодных с моря ветров»291. Эти качества характеризовали лиственницу как крайне ценную для кораблестроения породу дерева, однако возможность промышленной заготовки леса в столь отдаленном и совершенно лишенном транспортной инфраструктуры регионе не рассматривалась даже в самых смелых прожектах вплоть до середины XIX века. Чрезвычайно перспективными, «чаемыми прибытками как для казны, так и для народа», представлялись И. И. Лепехину и Н. Я. Озерецковскому морские – звериные, рыбные и сальные – промыслы «поморян» Архангелогородской губернии, являвшиеся их основным занятием292. Но почему в то время, когда голландские промысловики (деятельности которых Н. Я. Озерецковский посвятил обстоятельный обзор) сколачивали себе на добыче морского зверя в Северном океане (Баренцевом море) целые состояния, «поморяне», бьющие его буквально у себя дома, в массе своей бедствовали, едва сводя концы с концами? Причину столь странного положения дел И. И. Лепехин и Н. Я. Озерецковский в духе своего времени объясняли технологической отсталостью «поморян», их приверженностью традиционным, нередко основанным на суевериях методам судостроительства, мореходства и охоты293. Выход из сложившейся ситуации ученые мужи видели в просвещении местного населения и рациональной организации северных промыслов. «Со временем, – писал Н. Я. Озерецковский, – когда любовь к наукам в мезенских гражданах [наиболее активно, по сравнению с населением других районов Архангелогородской губернии, включенных в морские промыслы] распространится, надлежит ожидать во всем доброй перемены, особливо же в мореплавании и торговле»294.

Маршрут самостоятельной поездки Н. Я. Озерецковского в составе экспедиции И. И. Лепехина в 1772 году. Источник: Пименов В. В., Эпштейн Е. М. Русские исследователи Карелии (XVIII в.). Петрозаводск: Государственное издательство КАССР, 1958. С. 55. Редакторы карты – Д. И. Шехтер, Р. С. Киселева

Во второй половине 1770-х годов И. И. Лепехин неоднократно призывал Академию продолжить исследования Российского Севера: «Если ближайшие, к северу лежащие, земли приняты будут в уважение, то думаю, что российская Лапландия, изобилующая горными хребтами, откроет любопытному оку свои сокровища. Надежду сию утверждает Медвежий остров, в Кандалакской губе Белого моря находящийся, изобиловавший светляком и самым сливным серебром… В заливах близ Поноя обыскана была медная руда. Сколь изящные там можно открыть растения, доказывает то лапландская флора г. Линнея. В Коле может себя обогатить испытатель морскими произведениями»295. И. И. Лепехин предлагал использовать Колу в качестве базы морских экспедиций на Грумант (Шпицберген) и Новую Землю. В 1782 году Академия снарядила большую научную экспедицию, но не на беломорский север России, а на ее черноморский юг, что, несомненно, было связано с задачами колонизации Новороссии и Крыма.

Маршрут экспедиции Н. Я. Озерецковского 1785 года. Источник: Пименов В. В., Эпштейн Е. М. Русские исследователи Карелии (XVIII в.). Петрозаводск: Государственное издательство КАССР, 1958. С. 63. Редакторы карты – Д. И. Шехтер, Р. С. Киселева

Во многом благодаря И. И. Лепехину, Н. Я. Озерецковскому и В. Ф. Зуеву Первый и Второй Север России попали в программу камералистской инвентаризации имперской периферии в 60–70-х годах XVIII века и таким образом оказались нанесенными на политическую карту страны, взвешенными на весах экономики и включенными в различные реестры. Их положение в иерархии имперских территорий по сравнению с другими, прежде всего южными (Новороссия и Крым) и западными («вновь присоединенные» к России в 1772 году Белоруссия и Лифляндия) окраинами было, мягко говоря, невысоким. Отдаленность от стратегически важных для Санкт-Петербурга торговых путей, малонаселенность и труднодоступность Северного края значительно снижали его ценность в глазах российской монархии. Тем не менее северные территории заняли свое место в имперском ментальном пространстве и как таковые – в процессе интеллектуальной сборки «имперского общества» как принципиально гетерогенного, полиэтнического и мультикультурного поля социального, дискурсивного и политического взаимодействия296. В этом поле статус региона определялся не только его экономическим и геополитическим весом, но и в не меньшей, если не в большей мере степенью его культурной близости или, наоборот, отдаленности от территорий, воспринимавшихся имперским центром в качестве «коренных российских земель», природные условия, пути исторического развития и жизненный уклад которых выступали в качестве своеобразной цивилизационной нормы. При этом, как убедительно показал Л. Вульф, культурное конструирование периферии было неотделимо от культурного конструирования центра: они притягивали внимание современников как взаимно дополняющие части одного целого и на карте, и в сознании, поскольку наблюдатели из центра едва ли могли описать главные отличия периферии, не формулируя одновременно по умолчанию и собственную исходную позицию297. Культурное конструирование или изобретение территории состояло в установлении связей, основанных и на фактах, и на вымысле, благодаря чему и возникали «Восточная Европа», «Сибирь», «Кавказ», «Русский Север» и другие «миры» как аналитические категории298. Они рождались из разнообразного набора интеллектуальных операций, таких как наблюдение, описание, сравнение, систематизация, дифференциация и т. д., осуществлявшихся государственными чиновниками, учеными, поэтами и философами – личностями, нередко совмещавшими в себе сразу несколько из перечисленных аспектов.